Октябрь выдался на редкость хлопотливым. Зорька готовилась к отёлу — вымя налилось, живот округлился, и Тамара почти не отходила от коровы, даже спать ложилась в коровнике на сеновале, чтобы быть рядом.
— Перестань, — ворчал Виктор, принося ей в коровник ужин. — Ты не ветеринар. Ты просто доярка.
— Я будущий зоотехник, — огрызалась Тамара из-под одеяла, которое притащила с собой. — И должна знать, как проходят роды.
— Роды пройдут без тебя. Скорее всего, ночью. Ты что, всю ночь будешь караулить?
— А хотя бы и так.
Виктор вздыхал, ставил тарелку со щами на перевёрнутое ведро, гладил Тамару по голове и уходил в избу один — греть чай, читать книги и разговаривать с Маркизом, который с некоторых пор сделался его главным собеседником.
— Баба у нас с характером, — говорил Виктор коту. — Ты не представляешь, Маркиз, как трудно с ней.
Кот щурил глаза, зевал и давал понять, что ему всё равно.
Роды случились в ночь на воскресенье. Тамара, как чувствовала, не спала — сидела на сеновале, вязала, когда Зорька забеспокоилась. Она спустилась вниз, шепча ласковые слова, погладила корову по боку. Всё прошло быстро — как по писаному. Сначала показались передние ножки, потом — маленькая, мокрая головка, и вот уже на соломе лежал новорождённый телёнок, черно-пёстрый, как мать, с огромными влажными глазами.
— Девочка, — прошептала Тамара, разглядывая. — Зорька, смотри, дочка у тебя.
Зорька облизнула телёнка, замычала низко, довольно. Тамара вытерла руки о фартук, выскочила на улицу и помчалась к избе — босиком, по холодной земле, в одном халате.
— Виктор! — закричала она, влетая в горницу. — Виктор, вставай! Зорька родила! Телёночек!
Виктор подскочил на кровати, нашаривая очки. Спросонья он ничего не понимал, но, увидев Тамарино лицо — счастливое, мокрое от слёз и дождя, — улыбнулся.
— Мальчик? Девочка?
— Девочка! Здоровенькая! Вставай скорее, пойдём смотреть!
Они прибежали в коровник вдвоём, заспанные, взлохмаченные. Виктор долго разглядывал телёнка, потом сказал:
— Назовём Надей.
— Почему Надей? — удивилась Тамара.
— Потому что надежда. У нас с тобой она появилась. Теперь и у Зорьки.
***
Ноябрь пришёл с ветрами и первым снегом — не таким, как в прошлом году, а робким, неуверенным, будто сама зима сомневалась, пора ли. Тамара в тот день вернулась с фермы рано — Надя подросла, и забот с ней было меньше, — и застала Виктора за странным занятием. Он вешал на стену старые ходики — те самые, материны, которые до этого лежали в чулане.
— Зачем? — спросила Тамара, стягивая валенки.
— Будут работать, — ответил Виктор, не оборачиваясь. — Я их починил.
— Ты и часы умеешь чинить?
— Я много чего умею. Просто ты не даёшь мне проявить себя.
Тамара подошла, встала рядом, посмотрела на часы. Стекло было мутное, стрелки едва заметные, но они тикали — спокойно, мерно, как пульс здорового человека.
— Отец эти часы ещё принёс, — тихо сказала она. — Когда мать родила Лидку. Сказал: «Пусть у нас двое детей, и время наше семейное теперь вдвое длиннее». А потом запил, и время остановилось.
— Время не может остановиться, — возразил Виктор. — Оно идёт. С человеком или без него.
— Философ ты, Виктор Сергеевич, — вздохнула Тамара, но часы ей понравились.
Они тикали теперь в горнице каждый вечер, напоминая о том, что жизнь продолжается. Даже когда кажется, что всё кончено.
В тот же день Тамара решила испечь пирог. Не просто так, а по случаю — первой годовщины их с Виктором знакомства. Она не помнила точную дату, но помнила день: когда он первый раз пришёл в коровник и протянул ей руку. «Здравствуйте, меня зовут Виктор».
— Тесто поставила, — объявила она, вытирая руки. — Будем с чаем пирог есть.
— Какой повод? — удивился Виктор.
— А никакого. Просто захотелось.
Он не стал расспрашивать. Помог замесить тесто, нарезал яблоки.Сидели на кухне, перепачканные мукой, слушали, как тикают ходики, и молчали. Хорошее молчание — когда не нужно слов.
Пирог получился не очень: подгорел снизу, внутри оказался сыроват. Но они съели его весь, до крошки, потому что вкладывали в него не яйца и масло, а что-то другое, невыразимое, отчего даже неудачная выпечка казалась вкусной.
***
В декабре, за неделю до Нового года, в деревню приехал Лёшка.
Тамара узнала об этом от Зойки, которая прибежала с фермы запыхавшаяся, с горящими глазами.
— Томка! — закричала она с порога. — Он здесь! Лёшка твой! В сельсовете был, документы оформляет. На работу просится, шофёром!
Тамара стояла у печи с ухватом, и рука её не дрогнула. Месяц назад она бы испугалась или разозлилась. Сейчас... сейчас она только почувствовала, как что-то кольнуло в груди, но тут же отпустило.
— И что? — спросила она спокойно.
— Как — что? Он же... он... — Зойка запнулась, глядя на Тамарино лицо. — Ты что, не боишься?
— Чего бояться, Зой? Он чужой теперь. Работает — и ладно. Нам не по пути.
— А если он к тебе придёт? Если начнёт канючить?
— Не придёт, — уверенно сказала Тамара. — Не тот он человек, чтобы извиняться. Гордый. Скорее околеет, чем попросит.
Виктор узнал о приезде Лёшки вечером. Тамара сама сказала — без утайки, прямо, как привыкла.
— Приехал, — сказала она, помешивая суп. — На работу устраивается.
— Знаю, — ответил Виктор. — Мне дядя Коля звонил из сельсовета. Спрашивал моё мнение как зоотехника. Я сказал — пусть берут, если колхозу нужен шофёр.
Тамара отложила ложку, повернулась к нему.
— Ты не боишься?
— Чего? — он поправил очки. — Что ты к нему вернёшься? Так я тебе верю. А если не вернёшься — то что бояться-то?
— Глупый ты, — сказала Тамара, но глаза её блестели. — И смешной. И я тебя люблю.
Она сказала это легко, без надрыва, как будто говорила о погоде или о том, что суп сегодня хорош. Виктор замер, потом улыбнулся — своей тихой, застенчивой улыбкой.
— Я тебя тоже, — ответил он. — Давно. Ты просто не слышала.
— А теперь слышу.
Они поужинали молча, под тиканье ходиков. Маркиз спал у печки, свернувшись в пушистый комок. А за окном падал снег — крупный, молчаливый, укрывая все старые следы.
***
Лёшка пришёл через три дня. Тамара была одна — Виктор уехал в район по делам маслозавода. Она вышла на крыльцо вытряхнуть половик и замерла. Он стоял у калитки — в тёмном тулупе, небритый, с красными от мороза щеками. И курил.
— Чего надо? — спросила Тамара, не спускаясь с крыльца.
— Поговорить, — сказал Лёшка. Голос был хриплый, будто он не спал несколько ночей. — Пустишь?
— Иди к Лидке. Она в городе, у матери.
— Не надо мне Лидку, Том. Я к тебе.
— А я не пущу. Уходи.
Он не ушёл. Стоял, мял в пальцах папиросу, смотрел на неё — снизу вверх, потому что крыльцо было выше. Раньше он смотрел на неё сверху вниз, с высоты своего роста и своей уверенности. Теперь всё переменилось.
— Я дурак, Томка, — сказал он. — Дурак и козёл. Не знаю, что на меня нашло. Лидка — она как бес в ребро. А ты... ты была единственная.
— Была, — кивнула Тамара. — А теперь нет. Всё, Лёша. Давно всё. Ты опоздал на год.
— Год? — переспросил он, и в глазах мелькнула надежда. — Значит, ты ждала? Год ждала?
— Не ждала, — отрезала Тамара. — Я жила. Без тебя. И ничего, выжила. Даже лучше стала.
Она говорила твёрдо, но внутри что-то дрожало — не любовь, нет. Просто память. Память о том, как этот человек когда-то гладил её по голове и говорил: «Ты как земля». Оказывается, землю можно бросить. Можно утоптать, затоптать, уйти с неё. Но земля остаётся. И на ней что-то вырастает — новая трава, новые цветы, новая жизнь.
— Я не верю, — сказал Лёшка. — Ты не можешь меня забыть. Пять лет — это не шутка.
— Могу, — ответила Тамара. — Уже забыла. Теперь ступай. И не приходи больше. Я не одна.
Он понял. Криво усмехнулся, кинул папиросу в снег.
— С этим? С горбатым? Ты ж его не любишь, Томка. Тебе просто жалко его. И себя жалко.
— Не твоё дело, — повторила Тамара. — Иди, Лёша. Пока я не позвала соседей.
Он ушёл. Не оборачиваясь. Сгорбленный, в потёртом тулупе, одинокий — таким она его никогда не видела. И когда калитка за ним закрылась, Тамара прислонилась к дверному косяку и выдохнула.
Не плакала. Не дрожала. Просто — выдохнула. Как будто из лёгких вышел последний дым, который она держала внутри год.
***
Виктор вернулся поздно, застал Тамару за столом — она сидела, подперев голову рукой, и смотрела в стену.
— Что-то случилось? — спросил он, снимая пальто.
— Лёшка приходил.
Виктор замер. Помолчал, потом сел напротив, положил руки на стол.
— И что хотел?
— Прощения. Вернуться.
— А ты?
— А я не пустила.
Они смотрели друг на друга через стол.
— Ты правильно сделала, — сказал Виктор. — Но тебе, наверное, больно.
— Нет, — удивилась Тамара. — Не больно. Странно. Как будто я во сне его видела. Или не его, а другого человека. Тот Лёшка, которого я знала... он умер год назад. Вместе с моей верой в него.
— А этот — чужой?
— Чужой. И жалкий. Он мне не нужен.
Виктор обошёл стол, сел рядом, обнял её за плечи.
— Знаешь, я боялся, — сказал он, — что когда он придёт, ты заколеблешься. Не потому что ты слабая. А потому что прошлое — это как старая рана. Иногда она ноет даже после того, как зажила.
— Не заколебалась, — ответила Тамара. — И рана зажила. Спасибо тебе.
— Не за что. Ты сама зашила.
Они сидели обнявшись, глядя на огонь в печи. Маркиз спал на лавке.
***
Тридцать первого декабря они снова сидели на кухне, как и год назад. Только теперь не было неловкости, не было вопроса «а что дальше?». Всё было решено, и это спокойствие — настоящее, взрослое — стоило всех пряников на свете.
— Помнишь, — спросил Виктор, нарезая колбасу, — ты сказала: «С моего позволения»? И часы пробили двенадцать.
— Помню, — улыбнулась Тамара. — У тебя руки дрожали.
— У тебя тоже.
— Неправда.
— Правда. Я видел.
Они засмеялись, и смех этот был лёгким. На столе стояла картошка, солёные огурцы, банка шпрот (Виктор достал в райцентре по блату) и бутылка советского шампанского, которую открыли под звон ходиков.
— За нас, — сказал Виктор, поднимая бокал.
— За нас, — ответила Тамара.
Чокнулись. Шампанское оказалось тёплым и кислым, но они выпили до дна.
— Виктор, — сказала Тамара, когда бой курантов затих. — А давай поженимся? По-настоящему.. Сейчас.
Он поперхнулся, закашлялся, снял очки, протёр их.
— Тамара... ты серьёзно?
— Никогда так серьёзно не была, — ответила она. — Не хочу ждать. Вдруг война? Вдруг жизнь короткая?
— Войны не будет, — улыбнулся Виктор. — А жизнь... жизнь длинная, если есть с кем её делить.
— Ну так что? — она смотрела на него в упор, и в её глазах плясали искры от лампы.
— Согласен, — сказал Виктор и полез в карман пиджака. Вытащил маленькую бархатную коробочку — Тамара ахнула. — Это я хотел подарить на получение тобой диплома. Но вижу, раньше нужно.
Он открыл коробку. Внутри лежало тонкое серебряное кольцо — простое, без камней, с гравировкой: «Томочке от Виктора».
— Когда успел? — прошептала Тамара.
— Давно. Ещё летом. Ждал момента.
— Дурачок , — сказала Тамара, протягивая руку. — Дурачок ты, Виктор Сергеевич. Но я тебя люблю.
Кольцо село на палец как влитое — будто всегда там было.
Под потолком тикали ходики, в печи потрескивали дрова, Маркиз потянулся и зевнул, показывая, что вся эта человеческая возня ему надоела. А за окном, в морозной темноте, кружил снег — крупный, пушистый, похожий на будущее.
Будущее, которого они оба заслужили.
***
О свадьбе договорились скромно — без выкупа, без тамады, без пьяных драк, которыми славились деревенские гулянья. Расписаться решили в райцентре, у матери, а потом вернуться в деревню и посидеть в избе с самыми близкими.
— Платье мне не надо, — сказала Тамара, когда Зойка начала к ней приставать с фасонами и кружевами. — У меня есть синее. В нём я в райком ездила. Красивое.
— Синее? — Зойка всплеснула руками. — Ты что, Томка? Невеста должна быть в белом!
— Я не невеста, Зой. Мне тридцать три года. Я уже не невеста. Я — жена.
— Вот упрямая баба! — Зойка махнула рукой и ушла, но через два дня вернулась с большим узлом.
В узле оказалось платье — белое, шифоновое, с кружевным поясом и длиной чуть ниже колена. Не новое, но бережно хранимое — Зойкино, в котором она выходила замуж двадцать лет назад.
— На, примерь, — сказала Зойка, смущаясь. — Я его на свадьбу берегла, для дочки. А дочка уехала в город, там и замуж вышла, без меня. Платье зазря висело.
Тамара посмотрела на платье, потом на Зойку. В глазах подруги стояли слёзы — непрошеные, бабьи, от которых не спрятаться.
— Зойка... — начала Тамара.
— Не отказывайся, — перебила та. — Хочу, чтобы ты была красивой. Ты заслужила.
Тамара надела платье. Оно село почти идеально — только в груди чуть большевато, и Зойка тут же приколола булавками, приговаривая: «Ничего, ушьём». Тамара подошла к трюмо, посмотрела в зеркало.
— Ой, — сказала она.
— Что — ой? — спросила Зойка.
— Никогда себя такой не видела.
Зеркало отражало женщину с белёсыми, выгоревшими за лето волосами, собранными в пучок, с натруженными руками, но с глазами, которые светились — не отблеском лампы, а чем-то изнутри. И белое платье делало её не моложе — чище. Как будто всё прошлое осталось за порогом.
Виктор, когда увидел её в платье, снял очки, протёр их, надел снова. И ничего не сказал. Только покачал головой и улыбнулся.
— Нравится? — спросила Тамара.
— Не то слово, — ответил он. — Я сейчас разревусь при всех.
— Не смей. Я первая разревусь.
И они оба рассмеялись — громко, счастливо, так, что Маркиз спрыгнул с печки и ушёл в сени, потому что шум ему мешал спать.
***
В ЗАГСе районного центра было тесно и казённо. Тамара никогда здесь не была — ни разу, хотя прожила с Лёшкой пять лет. Они так и не дошли. А сейчас она сидела на жёстком стуле, сжимала в руке букет — не настоящих цветов, а бумажных, которые сделала Нина из техникума, — и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.
Виктор сидел рядом, в своём единственном костюме (сером, чуть большом в плечах), и тоже нервничал — поправлял галстук, который никак не хотел завязываться ровно.
— Вы бы успокоились, — сказала тётенька из ЗАГСа, сухая и строгая, с пышной причёской. — Не на войну идёте.
— А мы идём на всю жизнь, — ответил Виктор.
Тётенька улыбнулась — впервые за день — и провела церемонию быстро, без лишних слов. «Вступаете ли вы...», «клянётесь ли вы...». Тамара слушала и думала: клянусь. Клянусь, что не дам себя обидеть. Клянусь, что буду помнить: я — не земля, по которой можно ходить. Я — человек.
— Распишитесь, — сказала тётенька.
Виктор взял ручку первым, вывел свою фамилию — «Сергеев». Тамара посмотрела и вдруг почувствовала: а ведь теперь она будет Мохова-Сергеева. Двойная фамилия, двойная жизнь. Прошлая и новая.
Она расписалась — «Мохова» — и только потом добавила «Сергеева» через чёрточку. Получилось длинно, некрасиво, но по-своему правильно.
— Поздравляю вас, молодожёны, — сказала тётенька, и Тамара услышала: «молодожёны». Ей тридцать три — и она молодая. Впервые за много лет.
На улице их ждали немногие: Зойка с мужем, Нина (приехала из района за два часа), мать Федоровна — в парадном платье, с клюкой, но без слёз.
— Дочка, — сказала мать, обнимая. — Счастья тебе. Простого, женского счастья. Без скандалов, без обид. А если он тебя обидит — я его клюкой.
— Не обижу, — заверил Виктор. — Боюсь.
Все засмеялись. И в этом смехе, на морозном воздухе, среди серых зданий райцентра, Тамара почувствовала: она — дома. Не в избе, не в деревне — а рядом с этим человеком. Где бы они ни были.
***
В избе было тесно — гостей набралось человек десять, не считая детей, которые носились под ногами и тырили конфеты со стола. Зойка наготовила всего: холодец, пироги с капустой, жареную картошку с грибами, селёдку под шубой — королевский стол по деревенским меркам.
Тамара сидела во главе, в белом платье, раскрасневшаяся от выпитой рюмки (второй в жизни — первую она пила на выпускном в восьмом классе). Виктор сидел рядом, и их руки под столом переплелись, как корни двух старых деревьев, которые решили расти вместе.
— Горько! — закричала Зойка первой.
— Горько! — подхватили остальные.
Тамара и Виктор поцеловались — коротко, стеснительно, при всех. И в этом поцелуе не было страсти, не было голода. Было обещание. Тихое, как тиканье ходиков.
— Горько! — снова закричали дети, и Тамара рассмеялась.
Потом были тосты. Зойка сказала: «Чтоб вы друг друга берегли, потому что больше беречь некому». Нина пожелала отличных оценок на сессии. Даже дядя Коля пришёл, крякнул, выпил и сказал: «Томка, ты наша гордость. Мы за тебя любой район порвём».
А в конце вечера, когда гости разошлись, а дети уснули на лавках, Тамара и Виктор остались вдвоём. Свечи догорали, за окном выла вьюга, Маркиз спал на печке, сытый и довольный.
— Устала? — спросил Виктор.
— Как собака, — ответила Тамара. — Но счастливая.
— Пойдём спать. Завтра рано вставать — корову доить...
— Ты будешь доить, муж. Я теперь жена. Мне можно поспать подольше.
Виктор посмотрел на неё, улыбнулся и поцеловал — уже не при всех, а по-настоящему. Долго, бережно, как целуют не губы — душу.
— Свадьба, — прошептала Тамара, когда они оторвались друг от друга.
— Свадьба, — согласился Виктор.
А за стеной тикали ходики — старые, материны, которые он починил. И время шло, но теперь не в пустоту, а в их общее будущее, которое обещало быть долгим и нелёгким — но их.
***
Месяц спустя
Февраль выдался студёным. Морозы под сорок сковывали деревню, дым из труб стоял столбом, и даже коровы в коровнике мычали жалобно, прося тепла.
Тамара уехала на вторую сессию — на две недели. Виктор остался один, с котом, с коровой (Зорька признала его, наконец, перестала бить копытом при подходе) и с тоской, которую не мог унять даже Маркиз, спавший на Тамариной подушке.
Она звонила раз в три дня — из сельсовета, мёрзла в очереди, дышала в трубку и говорила коротко: «Всё нормально. Четвёрки. Соскучилась. До встречи».
А он сидел дома, читал её учебники (чтобы потом объяснять непонятное), топил печь дважды в день, чтобы в избе было тепло к её возвращению, и разговаривал с Зорькой.
— Потерпи, — говорил он корове. — Скоро вернётся твоя хозяйка. И моя тоже.
Зорька мычала в ответ, и Виктору казалось, что она его понимает.
В день приезда он вышел на остановку за час до автобуса. Мороз кусал за щёки, но он не уходил. Стоял, пританцовывая, совал руки в карманы и смотрел на пустую дорогу.
Автобус пришёл по расписанию. Тамара вышла, замерла на секунду, а потом улыбнулась — широко, по-девчоночьи, так, как не улыбалась никому и никогда.
— Замёрз? — спросила она, подходя.
— Нет, — соврал Виктор.
— Врёшь. Нос красный.
— А у тебя щёки.
Они стояли на остановке, обнимались, не стесняясь редких прохожих, и ветер кружил позёмку у их ног.
— Дома чайник кипит? — спросила Тамара.
— Кипит. И пряники есть. Мятные.
— Пошли тогда.
Они пошли по дороге — вместе, плечом к плечу, как ходили уже много раз и будут ходить ещё тысячи раз. Мимо полей, мимо заснеженных лесов, мимо чужого счастья и чужого горя — в свой дом, свою жизнь, свою любовь.
А позади, за околицей, оставалось прошлое. Тяжёлое, как ржавый плуг, но когда-то нужное. Без него не выросло бы ничего. Без него они бы не поняли, что настоящее счастье — не в ярких вспышках, а в ровном, тихом тепле. Как в печи, которую нужно топить каждый день. И никогда не давать ей погаснуть.
***
В марте, когда снег начал оседать и оголились первые проталины, Тамара узнала, что беременна.
Случилось это не вдруг — она ходила неделю сама не своя, тошнило по утрам, потянуло на солёное. Зойка пришла, глянула на неё и сказала:
— Ты что, бледная такая? Или радость у тебя?
— Какая радость? — не поняла Тамара.
— Беременная ты, Томка. Глупая.
Тамара села на лавку. Беременная. В тридцать три года. Когда у неё сессия, когда Зорька, когда маслозавод, когда ещё столько всего. И вдруг — ребёнок.
Виктору она сказала вечером.
— Это...правда? — начал он и запнулся.
— Да, — сказала Тамара. — Если не хочешь — я понимаю. Время неподходящее.
— Не хочешь? — переспросил Виктор, и голос его дрогнул. — Тамара, я ждал этого десять лет. С первой женой не получилось. Врачи говорили — бесплодие. А тут... ты...
Он заплакал. Впервые за всё время, что она его знала. Снял очки, вытер глаза рукавом, шмыгнул носом — как мальчишка.
— Виктор, ты чего? — растерялась Тамара.
— От счастья, — сказал он. — Я думал, что никогда не буду отцом.
Она обняла его, прижала к себе, гладила по голове, слушала, как он дышит — часто, сбивчиво, и вдруг сама заплакала. О том, что боялась. О том, что не верила. О том, что всё-таки жизнь — не только боль и предательство, но и вот это: маленький человечек, который уже есть, даже если его никто не видел.
Маркиз проснулся, потянулся, спрыгнул с печки и потёрся о Тамарины ноги — будто тоже поздравлял.
— Как назовём? — спросил Виктор, когда они оба успокоились.
— Если девочка — Настя. В честь матери, — твёрдо сказала Тамара. — Если мальчик — Виктор. Как ты.
— А если двойня?
— Не каркай, — усмехнулась она, но в глазах уже светилось что-то новое — страх пополам с надеждой.
***
О беременности Тамары деревня узнала быстро — Зойка растрещала, конечно, но Тамара не сердилась. Всё равно скрывать не получилось бы: живот рос, и уже к маю она округлилась так, что старый халат сходился на пуговицу с трудом.
— Ой, Томка, — вздыхали бабы у колодца. — Поздно родишь-то. И кто ж тебе поможет? Мужик твой — городской, не приучен к детям.
— Приучится, — отрезала Тамара.
— А ты ферму как? Бросишь?
— Не брошу. До декрета доработаю.
Она работала — до седьмого месяца. Доить Зорьку, принимать молоко на заводе, даже ездила на сессию — сдала последний экзамен на четвёрку, хотя ноги отекали и голова кружилась.
Виктор носил её сумки, готовил ужины (научился варить суп и даже печь пироги с картошкой), разговаривал с животом по вечерам.
— Слышишь, Настя? — говорил он, прижимаясь ухом к Тамариному животу. — Или Витька. Это папа. Скоро увидимся.
Тамара смотрела на него — на этого смешного, нелепого, такого родного человека — и думала: «Как хорошо... Если бы не та боль, я бы никогда не стала собой. И никогда бы не узнала, что такое — настоящее счастье».
***
В середине августа, когда стояла жара и пыль столбом стояла на дорогах, Тамара родила. Дома, не в больнице — не успели. Виктор принимал роды сам, с помощью Зойки и бабки Матрены..
— Тужься, Томка! — командовала Матрена. — Ещё раз!
Тамара кричала, кусала губы, сжимала викторову руку так, что он потом неделю ходил с синяками на пальцах. А когда раздался первый крик — тоненький, писклявый, в комнате стало тихо.
— Девочка, — сказала Матрена, поднимая маленькое красное тельце. — Настенька ваша,
Тамара взяла дочку на руки, прижала к груди. Она смотрела на это крошечное лицо, ещё не успевшее обрести черты, и плакала. Тихими счастливыми слезами, которые не надо вытирать.
Виктор сидел рядом, смотрел на них обеих, и очки его запотели.
— Ты молодец, — сказал он. — Ты у меня самая сильная.
— Я знаю, — ответила Тамара. — Всегда была. Просто раньше некому было это показать.
***
Лето 1990 года выдалось жарким, как пекло. Настя — семилетняя вихрастая девчонка с отцовскими усидчивостью и материнским упрямством — носилась по двору босиком, гоняла кур и пыталась поймать Маркиза, который, постаревший, лениво уворачивался и нехотя шипел.
Тамара сидела на крыльце, держала на коленях младшего — Витьку, трёх лет от роду, который вырывался и требовал внимания. Рядом стоял планшет с расчётами — она уже год работала зоотехником в колхозе, после техникума её повысили, и теперь у неё был свой кабинет в конторе.
— Мам! — закричала Настя. — А папа когда придёт?
— Скоро, — ответила Тамара. — На ферму пошёл, Зорьку проведать.
— Старая уже Зорька? — спросила Настя.
— Старая. Но мы её любим.
Виктор пришёл с букетом ромашек — уже традиция, каждое лето, каждую субботу. Протянул Тамаре, нагнулся, поцеловал в щёку.
— Ты чего такой довольный? — спросила она.
— Премию дали. За маслозавод, — он достал из кармана конверт. — Шестьсот рублей. Можем телевизор купить. Цветной.
— Ой, — усмехнулась Тамара. — Хватит нам с тобой и чёрно-белого. Настя и так в него пялится без отрыва.
Настя тут же подскочила:
— Цветной! Цветной! Папа, давай цветной!
— Дадим маме — тихо сказала Тамара, когда Настя убежала.
Виктор кивнул, не споря.
Они сидели на крыльце втроём — с Витькой на руках — и смотрели, как садится солнце. За огородом краснели помидоры, пахло укропом и поздними яблоками. Где-то вдалеке гудел трактор, заканчивая покос.
— Слушай, — сказал вдруг Виктор, — а ты помнишь, как мы познакомились?
— Ты тогда пряники принёс, — улыбнулась Тамара.
— Нет. До пряников. На ферме. Ты сказала: «Я коров люблю, а не секреты выдумываю».
— Дурак ты был, — сказала Тамара ласково. — Но хороший дурак.
— А ты вредная была, — ответил Виктор. — Но красивая.
Они помолчали. Потом Тамара положила голову ему на плечо — устало, привычно, как делала каждый день на протяжении семи лет.
— Знаешь, — сказала она, — а ведь когда я сползла по стене в тот день, я думала — жизнь кончилась. А она только началась.
— Не началась, — поправил Виктор. — Продолжилась. Просто другая.
— Другая лучше?
— Другая — настоящая.
За спиной скрипнула дверь — из избы вышла Федоровна, приехавшая погостить на неделю. Опираясь на клюку, она подошла, села рядом, положила руки на колени.
— Сидите? — спросила она.
— Сидим, мам, — ответила Тамара.
— И правильно. Сидеть — тоже работа. Особенно когда есть на что смотреть.
Они смотрели на закат — три поколения, одна семья, одна жизнь, которая вопреки всему случилась. А в избе тикали ходики, и Маркиз дремал на печке, и не было в этом мире ничего важнее этого тихого, ровного, выстраданного счастья.
Конец.