Не родись красивой 2 - 26
Марина была рада, что тётка Евдокия, уже под вечер, брала табуретку и садилась в дверях. Начинался неспешный разговор. Евдокия рассказывала о деревенских. Марине эти рассказы были, как бальзам на душу. Откуда – то из глубины памяти возникали знакомые образы и вместе с ними вкус той, беззаботной и счастливой жизни.
О лагере Марина вспоминать не любила. Уклончиво отвечала на вопросы и Евдокия перестала спрашивать, понимая, что видимо, там Марине было так тяжело, что хотелось быстрее всё забыть. Евдокия рассказывала про свою семью. Об этом Марина слушала, затаив дыхание. То, о чем она хотела знать, было совсем рядом.
Евдокия же радовалась, встретив в лице Марины очень внимательного слушателя. Ей было тяжело в пустом доме, и слова о детях будто согревали.
— Кондрат неизвестно где. По службе. Лёля в эвакопункте. Полина давно ничего не писала. Знаю, что работает в больнице, говорила, что раненых у них много. Николая нашего призвали. Он на фронте.
Марина тихо слушала.
— А Петя? — спросила она наконец.
Голос её едва заметно дрогнул.
— Петю сначала сюда привезли. С Машей. Потом как война пошла, самолёты, Никольск бомбили… Ольга забрала детей. Всех. Петю, Машу, своих Ванечку с Марусей. В Пермь поехали.
Марина подняла глаза.
— В Пермь?
— Да. Далеко. Там у Ольги комната, работа была. Николая-то уже забрали, а Ольга с детьми поехала. С ними ещё Зоя Семёновна, Лёлина мать.
Марина молчала.
Пермь.
Снова Пермь.
Город, где когда-то она в камере отдала Ольге своего сына. Город, откуда началась эта бесконечная разлука. Теперь Петя опять там.
Живой. Далеко от фронта.
— Значит, спасли, — прошептала Марина.
— Дай Бог, чтобы доехали, — сказала Евдокия. — Писем пока нет.
Марина закрыла глаза.
— Доедут.
— Веришь?
— Должны.
Она повернула лицо к окну.
За окном темнел Верхний Лог. Родная деревня. Тихая, тревожная, обедневшая мужчинами, но всё ещё живая. Где-то мычала корова. Скрипнула калитка. Вдали лаяла собака.
Марина лежала в маленькой Полининой комнате и чувствовала странный покой.
Петя жив. Далеко, но в безопасности. И она - на родной земле.
И если жизнь закончится — то не в лагере, не в эвакуации, не у чужого порога.
В своей сторонке.
**
Никольск шумел, но в этом шуме уже не было прежней силы. Он напоминал тяжело раненного человека, который ещё стоит на ногах, ещё говорит, ещё отдаёт распоряжения, но сам уже понимает: кровь уходит.
Главный врач, узнав, что две его молодые работницы рвутся на передовую, решил поговорить с Полиной. Он понимал, что именно она явилась идейным вдохновителем такого решения. По сути своей она была отчаянной и деятельной.
Кузьма Николаевич нашёл девушку в перевязочной, когда она скручивала выстиранные бинты. Лицо у неё было усталое, губы побледнели, руки были в красных трещинах от воды, мыла и карболки.
— Миронова, — сказал он, не входя сразу, остановившись у двери.
Она подняла голову.
— Да, Кузьма Николаевич.
— Госпиталь уходит. В тыл.
— Слышала.
— Ты с нами.
Она молча положила бинт в сторону.
—Я с вами не поеду.
Кузьма Николаевич нахмурился.
—Полина, вся больница уезжает.
Полина выпрямилась.
— А я остаюсь. Курсы подходят к концу. Пойду на фронт.
— Дура.
— Может быть.
— Не может быть, а точно.
Она слабо усмехнулась.
— Тогда зачем уговариваете?
— Потому, что жалко.
Полина опустила глаза.
Врач подошёл ближе, говорил уже тише:
— Ты хорошая. Толковая. Руки у тебя правильные. Голова работает. Таких надо беречь.
— А кого не надо?
— Всех надо. Но всех не убережёшь.
— Вот именно.
Он стукнул ладонью по косяку.
— Не играй словами! Ты думаешь, передовая — это место, где твоя горячая голова сразу пригодится? Там грязь, кровь, паника, снаряды, раненые под огнём, нехватка всего.
Полина побледнела, но не отступила.
— Я не боюсь. Я должна быть там, где нужнее.
— Ты нужна в госпитале.
— В тылу будет кому работать. А там…
— Там тебя могут убить.
— Могут.
— И всё?
— И всё.
Кузьма Николаевич долго смотрел на неё. Потом вдруг устало сел на табурет, снял очки и потёр переносицу.
— Миронова, ты упрямая, противная. Из тех, кто не слышит другого решения, кроме своего.
Она впервые за весь разговор тихо улыбнулась.
— Это у нас семейное.
Он поднялся.
— Ладно. Иди. Только запомни: героизм — штука громкая, а работа сестры тихая. Раненому не нужно твое геройство. Ему важно, чтобы ты перевязала, помогла, спасла.
— Я запомню.
— И ещё. Не лезь туда, где тебя не просят. Живой медработник полезнее мёртвого героя.
— Запомню.
— Не запомнишь.
Она ничего не ответила.
Кузьма Николаевич отвернулся, будто сердился. Потом вдруг достал из кармана маленькие ножницы, старые, медицинские, с потёртыми кольцами.
— Возьми.
Полина растерялась.
— Зачем?
— Бинт резать. Или что придётся. Мне новые выдадут.
— Кузьма Николаевич…
— Бери, пока не передумал. И уходи с глаз. А то начну сердиться. И да, подругу свою с собой не зови. Она нам нужна. Пойми, медперсонала не хватает. У нас тоже фронт.
Полина взяла ножницы.
Они были тёплые от его руки.
— Спасибо.
— Не за что. Вернёшь — тогда спасибо скажешь.
Полина спрятала ножницы, поспешила в перевязочную. Действительно, рабочих рук не хватало. Нужно было успеть всюду.
На другой день военкомат встретил её многолюдьем.
Чуть в стороне стояли машины. В кузовах сидели мужчины. Женщины стояли рядом, словно пытались надолго запечатлеть в памяти любимые лица. Напряжение висело такое, что становилось осязаемым. И среди этих натянутых струн дребезжал рваный, надрывный голос гармони. Худой парень в кепке, совсем молодой, с бледным лицом растягивал меха. Пальцы его быстро, зло бегали по кнопкам, будто музыкой хотели заглушить боль расставания.
Бойцов провожали на фронт.
Наконец, машина дёрнулась.
Гармонь оборвалась на высокой ноте. Мотор взревел. Машина пошла со двора, а женщины ещё долго махали, плакали, шли следом, спотыкались в пыли
Полина стояла и смотрела. Она почувствовала, как внутри всё сжалось.
Сквозь толпу она пошла к крыльцу. В толкотне задела плечом стоявшего человека.
— Простите, — она обернулась.
Человек повернул голову. Полина замерла. Мир вокруг продолжал жить своей жизнью. Но для Полины вдруг всё смолкло и отодвинулось.
Митька.
Сейчас он был вовсе не похож на того Митьку, которого Полина знала много лет назад.
Тот — худой, угловатый, голодный до жизни, с резкими мальчишескими движениями и вечно настороженным взглядом — давно остался где-то в прошлом. Перед ней стоял взрослый мужчина. Высокий, плечистый, крепкий. В рабочей рубахе, с потемневшим от солнца лицом, с сильными руками, на которых даже после мытья оставалась заводская чернота. Густые тёмные волосы падали на лоб непослушным чубом.
Конечно, это был он.
Митька.
Несколько мгновений они смотрели друг на друга.
— Полина… ты? — произнёс Дмитрий.
Он сказал это не потому, что сомневался. Он сразу узнал. Просто нужно было что-то сказать, чтобы разрушить невозможность этой минуты.