После разговора с Марфой тревога не ушла. Наоборот. Теперь она получила имя: Лесной Хозяин. Алёна не знала, кто это такой. Не понимала, почему старуха говорит о нём так, словно речь идёт не о легенде, а о живом существе. Но одно она чувствовала совершенно ясно: Марфа не пыталась их напугать. Она боялась сама, в её глазах девушка увидела тот же страх, что поселился и в её душе.
Когда Алёна вернулась домой, Иван сидел на крыльце согнувшись и ссутулив плечи. Его куртка была слегка расстёгнута, а шапка сдвинута на затылок. Мальчик ковырял носком ботинка мокрую землю, оставляя в ней глубокие бороздки, и выглядел усталым. Ветер шевелил его волосы, а взгляд был отстранённым, словно он находился где‑то далеко.
— Где была? — безучастно спросил Иван, не поднимая глаз.
— У Марфы, — ответила сестра, её голос дрогнул, но она постаралась говорить ровно.
— И? — он наконец поднял голову, в его глазах читалось напряжение.
Алёна поставила полное ведро возле стены, оно глухо стукнулось о камень, оставив на нём капли воды.
— Она сказала не открывать дверь после заката, — произнесла Алёна, глядя прямо на брата.
Иван невесело усмехнулся. Его губы скривились в горькой усмешке, а пальцы непроизвольно сжали край куртки.
— Отлично. Ещё какие‑нибудь хорошие новости? — в его тоне звучала ирония, но за ней скрывалась тревога.
Она промолчала. Потому что пересказывать слова старухи про Лесного Хозяина не хотелось. Да и звучало это слишком безумно даже для Черноречья. Алёна закусила губу, чувствуя, как внутри всё сжимается от беспокойства.
*****
Весь день небо оставалось тяжёлым. Свинцовым. Тучи висели низко, почти касаясь крыш домов, воздух был пропитан сыростью. К вечеру ветер усилился. Он шёл со стороны леса, заставляя ветви скрести по крыше, звук напоминал царапанье длинных ногтей по дереву. Скрип. Скрип. Скрип. Этот монотонный ритм действовал на нервы, заставляя вздрагивать при каждом новом звуке.
Алёна занималась хозяйством. Разбирала вещи: перебирала старые книги бабки Аграфены, вытирала пыль с полок, раскладывала по местам посуду. Пыталась привести в порядок комнаты, протирала окна, за которыми виднелись серые очертания деревни и тёмная полоса леса. Старалась занять голову чем угодно. Но постоянно замечала одно и то же.
Иван менялся. Пока едва заметно, но менялся. Он стал рассеянным, забывал, о чём говорил минуту назад, ронял вещи, отвечал невпопад. Часто смотрел в одну точку, его взгляд застывал, а зрачки расширялись, будто он видел что‑то, недоступное другим. Иногда будто прислушивался к чему‑то далёкому, его голова слегка наклонялась, а брови хмурились.
Несколько раз Алёна ловила его возле окна. Он стоял и смотрел в лес. Долго. Не двигаясь. Словно ждал кого‑то. Его поза была напряжённой, а пальцы слегка подрагивали, будто боролись с желанием открыть дверь и шагнуть наружу.
— Вань, — тихо позвала Алёна, подходя ближе.
Он вздрогнул, будто очнулся от глубокого сна, и резко обернулся.
— А? — его голос прозвучал хрипло.
— Ты чего там высматриваешь? — Алёна внимательно посмотрела на него, стараясь уловить малейшие изменения в выражении лица.
— Ничего, — ответил он слишком быстро, отводя взгляд. Его пальцы нервно теребили край рубашки.
Вечером он почти не притронулся к ужину. Алёна поставила перед ним тарелку с горячим супом, пар поднимался над поверхностью, аппетитный аромат разносился по всему дому, но Иван лишь поковырял ложкой и отодвинул её.
— Не хочу, — пробормотал он, его голос звучал отстранённо.
— Ты весь день почти не ел, — Алёна нахмурилась, её беспокойство нарастало.
— Не голодный, — повторил он, глядя в сторону.
Алёна внимательно посмотрела на брата. Под глазами у него появились тёмные круги, словно он не спал несколько ночей подряд. Губы пересохли, на них появились мелкие трещинки. Кожа приобрела сероватый оттенок, а волосы прилипли ко лбу, будто от пота.
— Ты заболел? — её голос прозвучал тревожно, она протянула руку, чтобы коснуться его лба.
— Нет, — брат отшатнулся от прикосновения, но тут же виновато опустил глаза.
Но голос звучал странно. Будто устало и одновременно напряжённо. Словно он из последних сил пытался не обращать внимания на что‑то внутри себя, на зов, который становился всё сильнее с каждым часом. Алёна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она молча убрала тарелку, стараясь не выдать своего страха.
*****
Ночью началась гроза. Первая весенняя гроза. Неожиданная. Яростная. Небо, ещё час назад усыпанное звёздами, теперь затянуло тяжёлыми тучами, чёрными, набухшими. Ветер бил в стены дома, заставляя старые брёвна стонать, будто от боли. Молнии разрывали небо над лесом, ослепительные зигзаги, на мгновение выхватывающие из тьмы очертания деревьев, их изогнутые ветви, похожие на скрюченные пальцы. Каждый раскат грома сотрясал окна, стёкла дребезжали, а рамы подрагивали, словно вот‑вот не выдержат натиска стихии.
Электричество погасло около десяти. Дом мгновенно утонул в темноте, которая поглотила все знакомые очертания. Алёна зажгла свечи. Их дрожащие огоньки отбрасывали неровные тени на стены, создавая иллюзию движения там, где его не было. Пламя трепетало от сквозняка, проникающего сквозь щели в оконных рамах.
Иван сидел возле печки, обхватив колени руками. Его поза была сгорбленной, плечи опущены, а волосы, обычно растрёпанные, прилипли ко лбу. Он смотрел на тлеющие угли, но взгляд был отстранённым, будто он видел что‑то за пределами этой комнаты.
— Ненавижу грозы, — произнёс он почти шёпотом.
— Ты никогда их не боялся, — Алёна подошла ближе, её голос звучал мягко, с ноткой беспокойства.
— Теперь боюсь, — ответил Иван, и в его тоне прозвучала неподдельная тревога.
Она хотела что‑то ответить, подобрать слова утешения, но не успела. За окном мелькнула яркая молния. На долю секунды она осветила двор: лужи, отражающие небесный огонь, покосившуюся калитку, кусты, склонившиеся под напором ветра. И лес. Тёмную стену деревьев, казавшуюся ещё более зловещей в этом мертвенном свете.
Алёна невольно посмотрела в окно. И ей показалось, что между деревьев стоит кто‑то высокий. С рогами. Силуэт был отчётливым: огромная фигура, возвышающаяся над кустарником, с массивными ветвящимися отростками на голове.
Следующая вспышка света уже ничего не показала. Только дождь, плотные струи, падающие почти горизонтально. Только качающиеся ветви, бьющиеся друг о друга.
Она резко отвернулась. Сердце колотилось слишком быстро, отдаваясь пульсацией в висках. Ладони стали влажными, а дыхание участилось.
Нет. Показалось. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, и глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь.
Ближе к полуночи у Ивана снова начала болеть голова, он морщился, потирал виски, его лицо искажала гримаса боли. Марфа перед уходом Алёны передала травяной сбор, но он лежал в сарае. Девушка боялась заносить его в дом, но из-за того что младший брат мучился от боли, она решила пойти на риск.
Алёна накинула куртку на плечи, а капюшон она не стала надевать, и волосы тут же растрепал ветер.
— Я быстро, — сказала она, стараясь говорить уверенно.
— Сейчас? — Иван поднял голову. Его глаза в свете свечи казались огромными, почти чёрными. За окном бушевала настоящая буря: ветер выл, дождь стучал по крыше, как тысячи мелких кулачков, а молнии время от времени освещали комнату резким белым светом.
— Минут пять, — повторила Алёна, беря фонарь с запотевши стеклом и шатающейся ручкой.
— Не ходи, — голос брата прозвучал неожиданно твёрдо.
Она удивлённо посмотрела на него. На его лице было не просто беспокойство, а настоящий страх, застывший в расширенных зрачках.
— Что? — переспросила она, нахмурившись.
— Не знаю… — он нахмурился, провёл рукой по волосам, будто пытаясь собраться с мыслями. — Просто не ходи.
Алёна улыбнулась. Постаралась улыбнуться, уголки губ дрогнули, но улыбка вышла натянутой, неестественной.
— Ты серьёзно начинаешь говорить как местный житель, — произнесла она, стараясь придать голосу лёгкость.
Но внутри что‑то неприятно дрогнуло. Потому что в глазах брата мелькнул настоящий страх. Не каприз. Не тревога. Страх, который нельзя развеять логическими доводами.
Она вышла во двор. Ледяной дождь мгновенно ударил в лицо, капли были острыми, как иголки, и тут же стекали за воротник, вызывая дрожь. Ветер рвал одежду, пытаясь сорвать куртку, швырял в глаза мокрые пряди волос. В темноте деревья выглядели чёрными великанами, их силуэты казались неестественно высокими, а ветви извивались, будто живые.
Сарай находился всего в двадцати шагах. Но даже это расстояние показалось огромным. Каждый раскат грома освещал участок мертвенно‑белым светом, на мгновение всё становилось видимым: лужи, заполненные дождевой водой, покосившийся забор, кусты, пригнувшиеся к земле. Потом снова наступала непроглядная темнота.
Алёна быстро нашла травы, мешочек лежал на полке, рядом с пучками сушёного зверобоя и полыни. Она уже собиралась возвращаться, когда услышала крик, доносящийся из дома. Резкий, отчаянный, перекрывающий даже вой ветра.
Она сорвалась с места. Бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и камни, которые в темноте казались ловушками. Влетела внутрь, тяжело дыша, капли дождя стекали с волос на лицо.
— Ваня! — её голос сорвался на крик.
Ответа не было. Свечи погасли, вероятно, от сквозняка, ворвавшегося с её появлением. Комната тонула в темноте, лишь изредка освещаясь вспышками молний.
— Ваня?! — повторила она, и в её голосе зазвучала паника.
Тишина. Только ветер завывал в дымоходе, протяжно, тоскливо, будто оплакивая что‑то.
Алёна метнулась по дому. Кухня. Пусто. Деревянный стол, на котором ещё утром лежали хлеб и сыр, казался чужим в полумраке. Коридор. Пусто. Тени от вешалки с одеждой напоминали силуэты людей. Комната. Пусто. Постель была смята, одеяло свисало до пола.
Сердце болезненно ударило в грудь, так сильно, что на мгновение перехватило дыхание. Входная дверь была открыта. Порог был залит водой, а на полу виднелись следы мокрых ног.
Она выбежала наружу. Дождь лил стеной, плотные струи обрушивались с неба, превращая землю в вязкую грязь. На земле едва различались следы, глубокие отпечатки, ведущие в сторону дороги. Но их было достаточно. Кто‑то ушёл в сторону дороги. Алёна застыла на тропинке, её пальцы вцепились в куртку, а в груди разрасталась ледяная пустота. Ветер швырнул в лицо горсть дождевых капель, но она этого почти не почувствовала.
*****
Иван шёл сквозь бурю словно во сне. Ветер с рёвом бросал в лицо ледяные капли дождя, но он не чувствовал холода. Не чувствовал дождя. Не слышал грома, его раскаты, сотрясающие землю, доносились будто издалека, сквозь толщу воды. Всё вокруг потеряло чёткость: деревья по краям дороги сливались в тёмную массу, лужи мерцали в отблесках молний, а воздух был пропитан запахом озона и сырой земли.
Где‑то впереди звучал голос. Тихий. Спокойный. Знакомый. Тот самый голос, который он слышал возле колодца, мягкий, обволакивающий, с едва уловимой ноткой тепла. Женский. Добрый. Обещающий.
— Иди ко мне… — шептал он, и в этом шёпоте было что‑то гипнотическое, неотвратимое.
Он сам не понимал, почему идёт. Ноги двигались сами, будто управляемые чужой волей. Но остановиться не мог. Странная жажда мучила его весь день. Сколько бы он ни пил воды, легче не становилось. Во рту пересохло, словно там рассыпали песок. Горло словно горело изнутри, каждый глоток воздуха отдавался болью.
— Иди… — голос стал ближе, обволакивал, лишал воли.
Молния ударила совсем рядом. На дороге вспыхнул ослепительный белый свет, режущий глаза. Иван остановился, на мгновение ослеплённый. Перед ним, среди грязи и луж, отпечатался огромный след. След копыта. Такой же, как на болоте. Только гораздо больше. Его очертания были чёткими, будто вырезанными в земле.
Внутри стояла вода. Чёрная. Неподвижная. Несмотря на дождь. Несмотря на ветер. Она не дрожала. Не рябила. Будто была живой, густая, маслянистая, с лёгким отблеском, напоминающим нефть.
Иван смотрел на неё не отрываясь. Жажда стала невыносимой, горло сводило судорогой, в висках стучала кровь. Голос зазвучал ближе. Почти возле самого уха, ласковый:
— Выпей…
Он опустился на колени. Грязь под руками была холодной и липкой.
— Нет… — прошептал он, но собственный голос звучал слабо. Бессильно. Словно принадлежал другому человеку.
— Выпей… — настойчивее повторил голос.
Чёрная вода пахла болотом, затхлым, гнилостным запахом тины. Сырым лесом, влажной корой и прелыми листьями. И чем‑то сладковатым. Почти приятным, как мёд, смешанный с дымом.
— И больше никогда не будешь бояться, — прошептал голос, и в нём прозвучала такая искренняя забота, что на мгновение Ивану показалось: это действительно выход.
В голове вспыхнуло воспоминание. Больничная палата. Мама. Бледная. Умирающая. Он помнил её руку, холодную, почти невесомую в его ладони. Помнил её взгляд, усталый, но всё ещё полный любви. Он не смог ей помочь. Не смог ничего сделать. Страх тогда остался внутри.
— Выпей… — голос звучал всё настойчивее, проникая в сознание, заглушая остатки сопротивления.
Иван наклонился. Коснулся воды губами, она была тёплой, почти горячей. Сделал глоток. Вкус оказался странным: сладким и одновременно горьким, с металлическим привкусом. Мир исчез.
*****
Алёна нашла его через несколько минут. Он лежал на дороге. Под проливным дождём. Неподвижный. Вода стекала по его лицу, смешиваясь с грязью, а одежда прилипла к телу.
— ВАНЯ! — её крик прорвался сквозь шум бури, отчаянный и полный ужаса.
Она бросилась к брату, скользя по грязи, и упала рядом с ним на колени. Перевернула его на спину. Лицо было белым как мел, даже губы потеряли цвет, посинели. Глаза закрыты, дыхание почти не ощущалось.
— Господи… — прошептала она, её руки дрожали, когда она коснулась его щеки, та была ледяной.
В этот момент тело Ивана выгнулось дугой. Из груди вырвался хрип. Нечеловеческий. Страшный. Звук, который не должен издавать живой человек, низкий, булькающий, с примесью чего‑то животного.
Алёна отшатнулась, сердце заколотилось так сильно, что стало трудно дышать. А потом заметила след. Тот самый. Копыто. Наполненное чёрной водой. Но теперь оно было пустым, словно кто‑то выпил всё до последней капли, на дне осталась лишь грязь, блестевшая в свете молнии.
Иван закричал. Так громко, что звук перекрыл даже гром, пронзительный, полный боли и отчаяния. Его тело снова выгнулось, пальцы судорожно сжались, впиваясь в землю. Из горла вырвался ещё один хрип, ещё более жуткий, чем предыдущий.
И в этот момент Алёна поняла: случилось что‑то ужасное. Что‑то, чего уже нельзя исправить. Её охватил ледяной ужас, сковавший всё тело.
А над лесом раскатился новый удар грома. И где‑то далеко между деревьев ей показалось движение. Высокая фигура с огромными рогами медленно повернулась в их сторону. Он замер на мгновение, словно оценивая, а затем сделал шаг вперёд. Алёна застыла, не в силах пошевелиться, а ветер швырял в лицо холодные капли, будто пытаясь привести её в чувство. И Алёна схватила брата под руки и потащила к дому. Она не знала откуда у неё взялись силы, она знала только одно: Ваню бросать нельзя!
Продолжение следует...
Ссылка для поддержки штанов автора)