Глава 3. Пытаясь стать настоящим начальником, он потерял голос, но … впервые его послушались.
Ранее в Главе 2: Мухин провёл своё первое совещание - точнее, попытался: голос пропал на третьем слове, а совещание за него провёл Игорь, легко и уверенно, по плану, которого не читал. Это был провал, но на столе Мухина кто-то оставил записку без подписи: «Вы хороший. Не сдавайтесь»…
Курс назывался «Командирский голос за 30 дней» и стоил три тысячи четыреста рублей, что было дороже, чем Мухин обычно тратил на что-либо, не связанное с едой и коммунальными платежами. Но в два часа ночи, после провального совещания, после четырёх страниц плана, которые никто не услышал, после того как он в четвёртый раз достал из кармана записку и перечитал «Не сдавайтесь», Мухин нажал «Оплатить» и почувствовал то, что, наверное, чувствуют люди, прыгающие с парашютом - ужас, смешанный с надеждой, что парашют раскроется.
Ведущий курса - широкоплечий мужчина с голосом, от которого, казалось, дребезжали стёкла в комнате, объяснял, что командирский голос это не крик, а «резонанс грудной клетки, помноженный на внутреннюю уверенность». Мухин послушал и понял, что с внутренней уверенностью у него проблемы посерьёзнее, чем с грудной клеткой, но решил начать с того, что проще.
Упражнение первое: дышать диафрагмой.
Мухин лёг на пол на коврике в коридоре, потому что ни другого коврика, ни другого места не нашлось, положил на живот налоговый кодекс, как самое подходящее по весу и стал дышать. Книга поднималась и опускалась. Кот, который до этого спал на диване, приоткрыл один глаз, посмотрел на хозяина, лежащего на полу с кодексом на животе, и закрыл глаз обратно. Видимо, решил, что не его это дело.
Второе упражнение, предложенное ведущим: звук «ХА!» на резком выдохе. Мухин встал перед зеркалом в ванной, набрал воздуху и сказал «ха». Получилось тихо, будто он извинялся перед зеркалом за беспокойство. Попробовал громче: «Ха!» Ещё громче: «ХА!» В зеркале на него смотрел худощавый человек в майке с выражением лица, которое никак нельзя было назвать командирским. Скорее - лицо человека, которого застали за чем-то неприличным.
Кот ушёл под диван.
Следующим упражнением в курсе было: чтение приказов вслух, поставленным голосом. Приказов у Мухина не было, поэтому он взял квартальный отчёт и стал читать его, как манифест: «Расходы по статье четыре-дробь-семь составили сто двадцать три тысячи рублей!». Пауза. «В сравнении с аналогичным периодом прошлого года наблюдается снижение на четырнадцать процентов!»
Получалось, надо признать, не очень, но Мухин был человек упорный, когда дело касалось цифр, отчётов и всего, что можно делать в одиночестве, без свидетелей.
Свидетели, правда, появились быстро.
------
На второй день тренировок со звуком «ХА!» в стенку постучали соседи слева - коротко, два раза, что на языке панельных домов означает «потише, пожалуйста», потом постучали соседи справа - длинно, три раза, что означает «потише, или мы вызовем участкового», а на четвёртый день в дверь позвонили. Делать нечего – Мухин пошёл открывать дверь и сдаваться.
На пороге стоял Михаил Иваныч, сосед сверху. Крупный мужик, усатый, в домашних тапках и майке, из тех мужиков, про которых сразу понятно, что они в своей жизни командовали не квартальными отчётами, а, как минимум, ротой.
- Евгений, - сказал Михаил Иваныч (он всех называл по имени, без отчества, по-военному), - ты попугая завёл, что ли?
- Нет, - Мухин покраснел. - Это я... тренируюсь.
- Тренируешься?
И тут Мухин, сам не зная почему (может, потому что Михаил Иваныч смотрел на него без насмешки, а с искренним интересом, или потому что хоть кому-то нужно было рассказать), объяснил всё. Про назначение, про совещание, про голос, который пропал, про курс за три тысячи четыреста рублей. Михаил Иваныч слушал, стоя в дверях, и чем дольше слушал, тем серьёзнее становилось его лицо.
- Так, - сказал он, когда Мухин закончил. - Ясно. Курс свой можешь выбросить.
- Почему?
- Потому что голос ставят не по видеоурокам, а практикой. Я двадцать пять лет отслужил, я знаю. Давай, показывай, что ты там делаешь.
Мухин показал. Встал перед зеркалом и сказал «ха».
Михаил Иваныч посмотрел на него так, как, наверное, смотрит хирург на пациента, который пришёл с переломом, а жалуется на насморк.
- Евгений, - сказал он терпеливо, - у тебя не «ха» получается и даже не «хе». У тебя несчастное «пш».
- Слушай сюда.
- ХА!
«ХА!» Михаила Иваныча ударило по стенам, отскочило от потолка, прокатилось по коридору, и где-то внизу что-то упало - может, книга с полки, может, вера Мухина в себя, хотя она, если честно, и так невысоко стояла.
- Теперь ты, - сказал Михаил Иваныч.
- Ха, - сказал Мухин.
- Громче!
- Ха!
- Громче, рядовой!
- Ха!!
- РЯДОВОЙ МУХИН, ДОЛОЖИТЕ ОБСТАНОВКУ!
Мухин, надо отдать ему должное, пытался. Сорок минут он пытался. Михаил Иваныч ходил по его квартире, как по плацу, командовал, поправлял стойку, заставлял тянуть гласные, дышать, не сутулиться. Кот к этому моменту забился под шкаф и не отзывался. Соседи перестали стучать, видимо, смирившись с тем, что в их доме поселилось стихийное бедствие.
На сорок первой минуте горло Мухина, которое и до этого переживало непростые времена, сдалось. Окончательно. Мухин открыл рот, чтобы в очередной раз сказать «ха», и не смог произнести ни звука, совсем, даже шёпотом.
Михаил Иваныч остановился.
- Та-ак, - сказал он. - Кажется, мы перестарались.
-------
Ларингит. Врач в поликлинике посмотрел на горло, покачал головой и сказал, что голосовые связки воспалены, что ничего страшного, но говорить лучше поменьше, чтобы не нагружать их. Мухин кивнул, потому что говорить он и так не мог.
На работу он пришёл с блокнотом. Подобным тому, из которого Леночка вырвала листок для записки «Не сдавайтесь» (хотя этого Мухин, конечно, не знал). Сел в кабинет, который всё-таки пришлось освоить за прошедшие дни, и начал писать записки.
Первая записка - Зинаиде Марковне: «Зинаида Марковна, пожалуйста, проверьте акты сверки за март. Цифры по второму контрагенту не сходятся. Нужно к концу рабочего дня».
Зинаида Марковна прочитала, подняла бровь и сказала: «Сделаю». Без «ну-ну», без паузы, без протирания очков. Просто «сделаю». После обеда отчет об этом лежал на столе.
Вторая записка - Аркадию: «Аркадий Семёнович, отчёт по четвёртому кварталу нужен в этот четверг, не в следующий.»
Аркадий прочитал, посмотрел на записку, перевернул, потом посмотрел на Мухина и сказал задумчиво:
- Знаете, Евгений Палыч, в письменном виде вы как-то... убедительнее.
Отчёт Аркадия, как ни странно, был готов во время.
Третья записка - всему отделу, приколотая на доску объявлений: «Планёрка в пятницу в 10:00. Повестка: итоги месяца. Прошу подготовить данные по своим направлениям».
В пятницу в десять ноль-ноль все сидели на местах. Все. Даже Игорь пришёл вовремя, хотя и с таким видом, будто сделал это из любопытства, а не из подчинения.
Записки Мухина были короткими, точными и не допускали разночтений. В них не было «я хотел бы», не было «если вас не затруднит», не было «коллеги, может быть, мы могли бы рассмотреть возможность». В них было: что нужно сделать, когда нужно сделать, кому нужно сделать. И всё.
Мухин, лишённый голоса, перестал извиняться за то, что он начальник. Ведь в записке нельзя было кашлянуть, покраснеть и добавить: «если вам не трудно», поэтому записки выходили у Мухина неожиданно начальственные.
Но вот что странно: Мухин этого не заметил. Он сидел в кабинете, расстроенный, с шарфом на горле и чаем с мёдом, и думал о том, что курс не помог, что сосед перестарался, что голос не вернётся, и что он, видимо, самый никчёмный начальник в истории отдела экономического планирования, а за стенкой его отдел, впервые за последние дни, работал как часы.
-----
Голос вернулся вскоре и Мухин понял, что записками больше не отделаться, что рано или поздно придётся снова открыть рот и говорить живьём. Он тогда ещё не знал, что первым испытанием станет не совещание и не телефонный звонок, а кое-что пострашнее: разговор один на один с человеком, который умеет уходить от любых разговоров. Аркадий Семёнович снова не сдавал отчёт, и на этот раз записка не помогла.
Продолжение следует…