Когда Лидия позвонила в дверь, я уже знала: сейчас начнется. Улыбка, поцелуй в щеку, запах чужих дорогих духов, а через десять минут разговор свернет к деньгам.
Я привыкла. Привыкла, как привыкают к сквозняку в старой квартире – не замечаешь, пока не простудишься. Дочь приходила каждое воскресенье и каждое воскресенье уходила с конвертом. Конверт, конечно, никогда так не назывался. Лидия говорила «мам, подкинь до зарплаты» или «мам, там за ипотеку надо», или просто «мам, ну ты же понимаешь».
Я понимала. Доставала из жестяной коробки из-под печенья, где раньше лежала вся пенсия, и отдавала. Бо́льшую часть. Себе оставляла на коммуналку и гречку. Иногда хватало на капусту.
У меня была привычка: записывать в блокнот. Я не считала обиды, нет. Просто всю жизнь вела учет: сколько пришло, сколько ушло. Мой муж Толя, которого давно нет рядом, смеялся:
– Зоя, ты и на том свете будешь расходную книгу вести.
Я и вела. Каждое воскресенье: дата, сумма, а после суммы – тишина.
Лидия пришла в тот раз в новых ботильонах, кожа мягкая, каблук острый, подошва еще не тронутая. Я заметила, потому что сама в тот день подклеила свои зимние сапоги третий раз за сезон, и клей уже не держал как следует.
– Мам, ну что ты опять гречку варишь? – сказала Лидия, заглянув в кастрюлю. – Прямо как в голод. Купила бы мяса, что ли.
Она стояла посреди моей кухни, округлая, мягкая, с торчащими непослушными прядями, которые парикмахер называл «модной стрижкой», и искренне не понимала, почему у матери на плите одна гречка. Лидия вообще редко связывала вещи между собой. Конверт, который забирала в воскресенье, и пустые полки в моем холодильнике существовали в ее голове отдельно друг от друга, как два города на разных концах карты.
Потом, конечно, перешли к делу. Ипотека, коммуналка, Илюша мало зарабатывает, цены растут, жить невозможно. Лидия говорила быстро, перескакивая с темы на тему, не давая мне вставить слово.
Она всегда так делала, когда просила. Как будто если говорить без пауз, у собеседника не останется места для отказа.
– И еще, мам, мне бы немножко на маникюр, – добавила она уже у двери, когда конверт лежал в ее сумке. – С девочками на работе скинулись на подарок начальнице, и у меня теперь прямо ни копейки.
Я посмотрела на ее руки: ногти ровные, покрытые чем-то бежевым, блестящим. Посмотрела на свои, коротко стриженные, без покрытия, с трещиной на большом пальце от хозяйственного мыла.
– На маникюр не дам, – сказала я тихо, но так, что Лидия остановилась. – Остальное – пожалуйста. Но на маникюр – нет.
Она моргнула быстро-быстро, как всегда, когда что-то шло не по плану, и ушла молча.
Вечером я сидела одна, смотрела телевизор. Передача про пожилых людей, которых дети обирают до нитки. Женщина на экране плакала и говорила:
– Я же мать, как я могу отказать?
Я переключила канал. Нашла какой-то сериал, досмотрела до конца. Потом выключила свет и легла.
А перед сном достала блокнот, записала сегодняшнее. Рука остановилась на секунду: зачем я вообще считаю, если все равно отдаю?
– Это же дочь, – сказала я себе, закрыла блокнот и положила под подушку.
Заснула не сразу.
На неделе Лидия позвонила и сказала:
– Мам, в субботу привезу Кирюшу, нам с Ильей надо съездить по делам. Заберем вечером.
В субботу утром Лидия привезла внука. Кирюшке было семь, и он хотел есть, всегда хотел, потому что в семь лет мальчишки думают о еде чаще, чем обо всем остальном.
Лидия довела его до порога, чмокнула меня в щеку и сказала:
– Мы быстро, к вечеру заберем.
Ни пакета с продуктами, ни денег на еду внуку. Впрочем, я не удивилась.
Я открыла холодильник, Кирюшка заглянул через мое плечо. Полпачки масла, банка маринованных огурцов и кусок черствого хлеба – вот и все богатство. Кирюшка промолчал, он был тактичный мальчик, но я видела, как он посмотрел на полки и отвел глаза.
Сварила ему гречку с маслом, порезала огурцов. Он ел аккуратно, ложкой подбирая каждую крупинку, и я вдруг подумала: «А ведь я для Лидии просто кошелек с ногами». Мысль пришла четко, отпечаталась, и я попыталась ее прогнать. Не получилось. Она осталась где-то под ребрами, тупая, ноющая, как застуженный зуб.
После обеда зашел Василий, сосед через стенку. Крепкий, с тяжелыми руками маляра, даже на пенсии загорелыми до черноты. Он принес банку вишневого варенья, жена его Рая закрывала каждое лето, пока он ее не потерял. Но у Василия еще оставались запасы.
– Кирюшке вот к чаю, – сказал он, ставя банку на стол.
А потом увидел мой холодильник, я как раз доставала масло, и замолчал. Стоял, смотрел на пустые полки, на Кирюшку с тарелкой гречки, на меня в застиранной толстовке.
– Зоя, – сказал он негромко, – ты что, при живой дочери голодная сидишь? Так ведь нельзя.
Я не ответила. Закрыла холодильник. Василий покачал головой, потоптался и ушел. Он никогда не лез, куда не звали, но и молчать не умел.
Вечером Лидия забрала Кирюшку. Не спросила, чем я его кормила, не оставила ни рубля. Спросила только:
– Мам, он не капризничал?
– Не капризничал, – сказала я. – Лидия, когда оставляешь мне внука, оставляй и на еду ему. У меня в холодильнике пусто.
Она посмотрела на меня удивленно, будто я сказала что-то неприличное. Потом пожала плечами и ответила:
– Мам, ну ладно, ладно, в следующий раз.
И вышла, придерживая Кирюшку за капюшон.
Когда дверь за ними закрылась, я села на табуретку и долго сидела, уперев локти в колени. Потом достала блокнот. Перечитала. Страница за страницей, даты, суммы. И слова Василия стояли в голове, как гвоздь, вбитый по самую шляпку: «При живой дочери голодная сидишь».
Я впервые подумала: может, он прав. Может, так действительно нельзя.
А через два дня Лидия позвонила, голос ее был веселый, быстрый:
– Мам, приходи в субботу к нам на ужин! Илья мясо пожарит на мангале, посидим, я пирог испеку. Придешь?
Я сказала, что приду. И положила блокнот в сумку. На всякий случай.
Ужин был накрыт во дворе. Лидия с Ильей жили в новостройке на окраине, с маленьким палисадником, где Илья поставил мангал. Пахло углями, мясом, осенней листвой. Илья стоял у мангала в своих вечных потертых джинсах, переворачивал шашлык и постукивал ногтем по решетке – привычка, от которой он так и не избавился.
Я вошла во двор и увидела.
Лидия стояла у стола в новой шубе. Мех густой, темный, блестящий на вечернем свете. Шуба сидела на ней ладно, по фигуре, будто мерили не раз. Бирка еще торчала из-под воротника, Лидия не заметила или не захотела снять.
Она поворачивалась, поглаживала рукава, улыбалась.
– Правда, красивая? – сказала Лидия. – Илюша мне подарил к зиме. Заранее, чтоб не бегать потом по магазинам.
Илья поднял голову от мангала, перестал постукивать ногтем. Посмотрел на шубу, потом на жену.
– Лид, – сказал он медленно, – я тебе ничего не дарил.
Лидия моргнула. Быстро-быстро, эту привычку я знала с ее детства. Когда Лидия врала в школе, она моргала точно так же, будто ресницы могли спрятать то, что не удавалось спрятать словами.
– Ну... это... я скопила, – начала она.
И тут же поправилась:
– Мама немножко помогла.
«Немножко помогла». Я услышала эту фразу, и внутри стало тихо. Не больно, не горько, просто тихо, это то спокойствие, которое приходит, когда решение уже принято, а ты еще не произнес его вслух. Я сжала ручку сумки, блокнот лежал на самом дне, под кошельком и ключами.
Илья повернулся ко мне. Он не знал. Конечно, не знал, Лидия ему говорила: «Мама немножко подкидывает, мелочь, на продукты». А сколько на самом деле – никогда.
Илья работал, приходил поздно, деньгами распоряжалась Лидия. Он ей верил. У него не было причин не верить.
Я расстегнула сумку. Достала блокнот, толстый, с затертой обложкой, с загнутыми уголками страниц. Открыла на первой записи.
– Вот здесь, – сказала я. – Здесь все записано. Каждое воскресенье – дата и сумма.
У Лидии дернулся подбородок. Илья подошел ближе, шашлык дымился на мангале.
Я читала. Не торопясь, не повышая голоса. Дата, сумма. Снова дата, снова сумма. Месяц за месяцем. Между строчками – моя жизнь за эти два года. Пальто, которое я не купила, лекарство от давления, на которое не хватило. Зимние сапоги, которые клеила три раза, мясо, которое не ела так давно, что забыла его вкус.
Визит к зубному, который откладывала, потому что после воскресенья в кошельке оставалась горсть мелочи.
– Вот из чего твоя шуба, доченька, – сказала я и закрыла блокнот. – Из моего пальто, из моих лекарств, из моего мяса и из моих зубов. Носи на здоровье. Но больше – ни копейки.
Лидия попятилась на полшага, оглянулась на Илью, потом на меня, потом опять на Илью. Как будто искала, за что зацепиться, но не находила. Илья стоял рядом, лицо его будто съехало, челюсть вперед, скулы заострились. Он смотрел не на меня, на Лидию.
– Это правда? – спросил он тихо.
Лидия отступила еще на шаг, лепетала что-то про «я же хотела вернуть», «я собиралась», «мам, ну зачем ты так, при Илье-то». А я стояла, сжимая блокнот, и чувствовала, как по всему телу расходится странное.
Не радость, не злость, а что-то похожее на то чувство, когда снимаешь тесную обувь после долгого дня. Ноги гудят, но им уже легче.
Я повернулась и ушла. Шашлык так и остался на мангале.
К зиме я купила себе пальто. Первое за много лет, теплое, шерстяное, темно-синее, с большими пуговицами. Не дорогое, нет. Но мое.
Лидия не звонила. Ни разу за всю осень и начало зимы. Подруги передавали, что она рассказывает всем: мать устроила скандал, опозорила перед мужем, выставила жадной. Шуба висела в шкафу, Лидия ее не носила. Может, не могла. Может, Илья не давал.
Илья иногда заходил. Молча, без звонка, с пакетом продуктов. Ставил на стол, пил чай, сидел минут десять. Потом уходил. Он устроился на вторую работу и закрывал ипотеку сам.
Кирюшку привозил по субботам и всегда с полным пакетом еды.
Мы с дочерью так и не поговорили. Конверт в жестяной коробке из-под печенья теперь лежал нетронутый до следующей пенсии. Я варила себе суп с мясом, пила лекарства вовремя и записалась к зубному. А блокнот убрала в дальний ящик: он мне больше был не нужен.
Только одно не дает мне покоя до сих пор, стоило ли говорить все это при Илье? Или надо было решить между собой, без свидетелей? автор Даяна Мед