Рассказ.Глава 3.
Гости расходились далеко за полночь.
Николай Петрович, грузный начальник, к одиннадцати часам уже клевал носом, ронял вилку и бормотал что-то неразборчивое, похожее на отрывки из докладов.
Мирон, пьяный и счастливый, пытался его растормошить, хлопал по плечу, кричал: «Коля, давай ещё по одной!», но Коля лишь мычал и валился на бок, грозя смести со стола полграфина.
— Всё, — сказал Максим, вставая. — Отбой.
Надо укладывать людей.
Он поднял начальника под мышки — тот обмяк, как куль муки — и поволок в комнату, которую Лилия приготовила для гостей.
Это была горница за печкой — тесная, но чистая, с железной кроватью и свежим бельём, пахнущим ветром и ромашкой.
Максим уложил Николая Петровича на спину, стащил с него пиджак (тот засопел и сразу захрапел), поставил на пол стакан с водой.
— Справишься? — спросила Лилия из-за спины.
— Справлюсь, — ответил он, не оборачиваясь. — Иди, отдыхай. Завтра трудный день.
Она хотела сказать, что завтра — обычный день, что все её дни трудные, но промолчала. Вышла в зал, где Мирон уже сидел, уронив голову на руки, и его посапывание сливалось с храпом начальника за стенкой.
— Мирон, ложись, — сказала она устало.
— Щас… — промычал он, не открывая глаз. — Ты иди… Я тут посижу…
Она не стала спорить. Помогла ему встать, довела до спальни, уложила на кровать. Он рухнул всем телом, даже не разувшись, и через минуту засвистел носом — глубоко, мерно, как лесная пила.
Лилия выпрямилась, посмотрела на мужа.
Лежит, раскинув руки, лицом в подушку. Рубашка вылезла из штанов, сапоги в грязи. Когда-то она поправляла его, укрывала одеялом. Теперь просто повернулась и вышла.
В доме стало тихо.
Только часы тикали в зале — маятник отбивал секунды ровно, как сердцебиение. Лампочка под потолком мигала тусклым светом, привлекая мошек. Воздух был тяжёлый, прокуренный, смешанный с запахом водки и горячей еды.
Лилия прошла на кухню. Там горела только маленькая лампочка над столом, и в её жёлтом свете всё казалось призрачным. Она открыла окно — впустить свежий воздух. И замерла.
За окном была ночь.
Не городская, серая, подсвеченная фонарями, а настоящая, деревенская — густая, чёрная, усыпанная звёздами.
Луна ещё не взошла, и в этой черноте звёзды горели особенно ярко, как рассыпанные по бархату бриллианты. Большая Медведица опрокинулась над лесом, ковшом вниз.
Млечный путь тянулся через всё небо — мутной, молочной рекой, от края до края. Где-то внизу, за огородом, дышала река. Её не было видно, но слышно было: вода перекатывала камни, плескалась о коряги, вздыхала во тьме.
И этот звук — ровный, бесконечный, — действовал на нервы, как чья-то настойчивая мысль, которую нельзя прогнать.
Лилия стояла у окна, положив ладони на подоконник. Прохладный ветерок тянул с луга, шевелил занавеску, играл с выбившимися прядями волос. Она устала так, что кости ныли. Но спать не хотелось — в голове крутилось, крутилось, не останавливаясь.
Она вдруг услышала шаги. Лёгкие, бесшумные — по половицам. Обернулась.
В дверях кухни стоял Максим.
Без пиджака, в одной белой рубашке, закатав рукава до локтей. Руки — худые, жилистые, с длинными пальцами — висели вдоль тела.
Он был босиком — туфли снял в прихожей, и это делало его почти домашним, почти своим.
Но глаза — эти синие, грустные глаза — всё портили. В них было что-то чужое, тревожное, от чего Лилии хотелось спрятаться.
— Не спится? — спросил он тихо.
— Не спится, — ответила она так же тихо.
Он подошёл к окну, встал рядом — не слишком близко, но так, что она чувствовала тепло его тела.
Руки их почти касались на подоконнике.
— Хорошо здесь, — сказал он, глядя в темноту. — Звёзд не видно в городе. Совсем. А тут — как в детстве. Помнишь, мы с Мироном на покосе ночевали?
Ты тогда пришла под утро, с молоком.
Вся в росе.
Она помнила. Как забыть? Она шла по лугу, а трава была мокрой, холодной, и месяц стоял над лесом — серп, тонкий, как бровь.
И когда она подошла к шалашу, Максим сидел у костра один — Мирон уже спал. Сидел и смотрел на неё.
Тогда она испугалась его взгляда.
Испугалась и убежала.
— Зачем ты приехал? — вырвалось у неё неожиданно. Она не хотела этого спрашивать, но слова выскочили сами, горькие, как полынь.
Максим помолчал. Потом сказал:
— Мирон звал. Давно. Но я… оттягивал. Боялся.
— Чего боялся? — она повернулась к нему. В темноте его лицо было серым, почти неразличимым, только глаза светились — синие, бездонные.
— Тебя, — сказал он просто. — Боялся увидеть тебя. Знал, что если увижу — не смогу уехать спокойно.
Лилия замерла. Сердце колотилось, мешало дышать.
Она хотела сказать: «Ты пьян», или «У тебя жена», или «Что за глупости через пятнадцать лет». Но не сказала ничего.
Стояла и смотрела в его глаза, а река за окном шумела, шумела, набирала силу.
— Не надо, — выдавила она наконец. — Не надо, Максим. Всё давно прошло. У каждого своя жизнь.
У тебя — семья, у меня…
— А у тебя что? — перебил он.
Голос его дрогнул. — У тебя — дом, хозяйство, работа.
А любовь? Ты помнишь, что такое любовь, Лиля?
Помнишь, как пахнет сено в июле? Как звёзды падают, когда лежишь на спине и шепчешь имя того, кто рядом?
Ты помнишь?
Она отвернулась. Схватилась за подоконник, чтобы не упасть. Всё внутри у неё дрожало — мелко, противно, как при ознобе.
— Не смей, — прошептала она. — Не смей этого говорить. Я не девочка. Я жена, мать.
А ты — чужой человек.
— Чужой? — Он шагнул ближе, почти вплотную.
Теперь их разделяло только дыхание. — Лиля, я знаю тебя двадцать пять лет. Ты — первая женщина, которую я… — он запнулся, сглотнул.
— Я не был чужим никогда.
Она резко обернулась.
Их взгляды встретились — и в этом коротком, как выдох, мгновении случилось то, чего она боялась больше смерти.
Она увидела в его глазах не просто грусть — увидела то же самое, что было тогда, на покосе, что было в церкви, что было в каждом его украденном взгляде. Неизрасходованную, замороженную на долгие годы нежность.
Она поняла, что он не забыл. Ничего. Ни её смеха, ни косы, ни того, как она подавала ему хлеб за общим столом, и пальцы их встретились на секунду.
— Прости, — сказал он тихо и отступил на шаг. — Прости. Я не должен был. Не сейчас.
Иди, Ложись спать. Утро вечера мудренее.
Она выдохнула — с облегчением и одновременно с острой, незнакомой болью. И, не сказав ни слова, вышла из кухни.
Прошла через тёмный зал, мимо часов, мимо буфета, где дремали хрустальные рюмки. Вошла в спальню, где сопел во сне Мирон, легла на свой край, укрылась одеялом.
Но спать не могла. Лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. За стенкой, в гостевой комнате, храпел начальник. В кухне, наверное, ещё сидел Максим — у окна, глядя на звёзды.
Она повернулась на бок, поджала колени к животу.
И вдруг заплакала — тихо, беззвучно, чтобы не разбудить мужа.
Слёзы текли по щекам, падали на подушку, и их никто не вытирал. Она плакала о том, чего не было. О том, что могло быть.
О той жизни, которую она выбрала сама — или за неё выбрали? — и которая теперь давила на плечи, как каменная плита.
А за окном, за чёрной водой, взошла луна. Поздняя, ущербная, она поднялась из-за леса и залила всё бледным, призрачным светом. Река заблестела — чёрная, маслянистая, с серебряной дорожкой посередине. И в этой дорожке, как в зеркале, отразились звёзды — сотни, тысячи крошечных огоньков, утонувших в омуте.
«Тёмный омут», — подумала Лилия, засыпая. — «Он затягивает. Медленно. Но верно».
И ей приснилась вода. Чёрная, тёплая, без дна. И кто-то плыл рядом — не видно лица, только руки, сильные, длиннопалые, которые держали её, не давая утонуть.
Или — наоборот: не давая выплыть.
****
Утро второго дня началось не с крика петуха, а с голоса Мирона — хриплого, проспавшегося, но уже бодрого.
— Лилька! Подъём! Гостей на рыбалку зову!
Она открыла глаза — солнце уже стояло высоко, за окном голубело небо, и сквозь неплотные занавески пробивались жёлтые лучи. Часы показывали половину восьмого — она проспала, впервые за много лет. Вчерашняя усталость и ночные слёзы сделали своё дело: организм отключился, как лампочка.
Мирон стоял над ней, уже одетый, в телогрейке поверх майки, с удочками в руках.
— Ты чего? — спросила она спросонья.
— Рыбалить идём! — объявил он.
— Коля вчера просил уху на природе. Я сказал — сделаем. Сборы у костра, как в старые времена.
Ты с нами.
— Я? — Лилия приподнялась на локте. — А хозяйство? Куры, поросёнок…
— Да кого ты кормить -то? — отмахнулся Мирон.
— Всё накормлено, напоено. Соседка заглянет, я попросил. А ты поедешь. Отдохнёшь.
Хватит уж тебе у плиты стоять, как привязанной.
Она хотела возразить — привычка, — но Мирон уже вышел, гремя вёдрами. И тут же из кухни донёсся его голос, обращённый к Максиму и Николаю Петровичу, которые, видимо, уже сидели за столом:
— Сейчас позавтракаем — и на реку!
Я место знаю, там окунь сам в руки идёт!
Лилия встала, умылась, оделась.
Долго выбирала, что надеть — всё казалось не тем.
Наконец натянула старое, но чистое ситцевое платье в мелкий цветочек, лёгкие туфли на низком каблуке, повязала на голову косынку — от солнца. Косу заплела не туго, как всегда, а свободнее, почти по-девичьи. Глянула в зеркало — недовольно дёрнула плечом. «Куда нарядилась? На рыбалку. Всё равно все в старых штанах».
Но себя не обманешь — нарядилась. Для одного.
Который вчера сказал «ты — первая женщина».
Выйдя на кухню, она увидела гостей за столом.
Николай Петрович, уже оправившийся от вчерашнего, пил чай с вареньем, щедро мазал масло на хлеб и шумно одобрял хозяйку.
Мирон торопливо глотал горячий чай, обжигался, матерился. А Максим сидел у окна, спиной к свету, и читал какую-то газету, найденную на буфете. Белая рубашка, синие брюки, волосы чуть взлохмачены — он не спал, видно, долго, а может, и вовсе не ложился.
Когда Лилия вошла, он поднял глаза, и газета чуть дрогнула в его руках.
— Доброе утро, — сказал он тихо, и это «доброе» прозвучало так, будто в нём было спрятано что-то ещё.
— Доброе, — ответила она, прошла к плите, налила себе чаю. Руки не дрожали — только внутри, где-то под рёбрами, заныло сладко и тревожно.
****
Река встретила их жарой и блеском.
Они спустились по тропинке с обрыва — Мирон впереди, с удочками и ведром, за ним грузный Николай Петрович, который то и дело оступался, хватался за кусты и тяжело дышал.
Лилия шла следом, а замыкал Максим — молча, внимательно, готовый подхватить, если упадёт.
Но она не падала — шла твёрдо, знала каждую кочку, каждый корень на этой тропе.
И всё равно чувствовала на затылке его взгляд.
Река в этом месте была широкая, но неглубокая у берега.
Вода стояла почти неподвижно — только лёгкая рябь бежала по течению, серебряная на солнце. Левый берег был пологим, песчаным, с редкими кустами ивы, чьи тонкие ветви свисали до самой воды, трогая её кончиками листьев.
Правый — высокий, глинистый, обрывистый, поросший ольхой и черёмухой. Там, в тени, вода была тёмной, глубокой — омут.
Именно омут, в котором, по деревенским слухам, когда-то утонул парень, не поделивший девку.
Лилия с детства боялась этого места — и теперь, глядя на чёрную гладь под обрывом, поёжилась.
— Здесь станем? — спросил Мирон, останавливаясь на песчаной косе. — Место хорошее.
Вон, у тех коряг окунь держится.
Николай Петрович скинул пиджак, оставшись в застиранной майке, и сразу полез в воду — босиком, покрикивая от холодка.
— Эх, хорошо! — заорал он. — Природа! Свежесть!
Мирон разложил снасти, начал объяснять начальнику, как насаживать червя. Тот слушал вполуха, больше смотрел по сторонам, удивляясь тишине, птицам, стрекозам, которые вились над водой, как маленькие вертолёты.
Максим отошёл в сторону, сел на песок под ивой, прислонившись спиной к стволу.
Он не взял удочку — смотрел на воду, на лес на том берегу, на облака, плывущие в небесной синеве. Белая рубашка его ярко белела на фоне зелени, и Лилия невольно засмотрелась: какой он красивый, какой чужой и какой близкий одновременно.
— Лиля! — крикнул Мирон. — Ты костёр разведи!
Уху будем варить!
Она вздохнула — отдых, как всегда, оборачивался работой.
Но спорить не стала. Собрала сухие ветки, натаскала коряг, сложила костёр. Взяла спички — в руки не слушались.
Только собралась чиркнуть, как рядом опустился Максим.
— Дай я, — сказал он, беря спички из её рук.
Пальцы их встретились — на секунду, не больше. Но этой секунды хватило, чтобы Лилия почувствовала, как земля уходит из-под ног.
Он прикурил умело, прикрывая огонь от ветра. Костерок загорелся, весело затрещал, запахло дымом и смолой.
— Умеешь? — спросила она, чтобы что-то сказать.
— Научился в туристических походах, — улыбнулся он. — Было время. Молодость.
— А теперь?
— А теперь — работа, дом, семья, — сказал он, и в голосе прозвучала такая усталость, что Лилии стало больно.
— Как у всех.
Она хотела спросить про жену, про детей, но не посмела.
Вместо этого пошла к Мирону, взяла ведро с наловленными окунями — небольшими, пёстрыми, ещё трепетавшими. Присела у костра, принялась чистить — быстро, ловко, привычно. Чешуя летела во все стороны, пахло рекой и кровью.
Мирон с Николаем Петровичем тем временем уже выпили по первой, сидя на берегу. Бутылка переходила из рук в руки, закусывали хлебом и зелёным луком, который Лилия захватила из дома. Смеялись — громко, раскатисто, на всю реку. Птицы срывались с кустов, стрекозы улетали прочь.
— А ты чего не пьёшь, Макс? — крикнул Мирон другу.
— За рулём, — ответил тот. — Я повезу.
— Эх, правильный! — Николай Петрович одобрительно кивнул, но тут же опрокинул ещё одну.
Максим подошёл к Лилии, когда она ставила котелок с водой на огонь. Она чистила последнюю рыбину — краснопёрку с яркими плавниками.
— Помочь? — спросил он.
— Сама справлюсь, — ответила она, не поднимая глаз.
Он всё равно сел рядом на траву.
Молчал, смотрел, как она работает.
Потом взял с земли веточку и начал чертить на песке какие-то фигуры — круги, линии, переплетения. Она краем глаза следила за его пальцами — длинными, сильными, чистыми, без мозолей, но с какой-то особенной чуткостью.
Вода в котелке закипела.
Лилия бросила туда почищенную рыбу, картошку, луковицу целиком, лавровый лист. Добавила соли, перца — всё на глаз, по-деревенски. Запах поплыл над рекой — густой, наваристый, обещающий.
— Уха будет знатная, — сказала она, помешивая деревянной ложкой.
— Как всё, что ты делаешь, — тихо ответил Максим, и она поняла — он не про уху.
*****
Уха поспела к полудню.
Солнце стояло в зените, жгло немилосердно, но под ивой, в тени, было терпимо. Лилия разлила бульон по кружкам — других ёмкостей не нашлось
. Подавала каждому, по очереди.
Когда она протянула кружку Максиму, он не взял её сразу.
Посмотрел на её пальцы — тонкие, с обожжёнными вчера подушечками, с мелкими царапинами от рыбы.
Потом взял кружку, но при этом его пальцы накрыли её руку — полностью, осторожно, на мгновение.
Тепло его ладони обожгло сильнее, чем вчерашний жир с противня. Лилия замерла, не в силах ни отдернуть руку, ни поднять глаза.
— Спасибо, — сказал он, и это «спасибо» было сказано шёпотом, только для неё.
Она вырвала руку, отошла к костру, села спиной ко всем, делая вид, что помешивает пустой котелок. В голове шумело. «Что он делает? Зачем? Что, если Мирон увидит? Что, если…»
Николай Петрович, уже изрядно под градусом, начал рассказывать очередную историю — про то, как он в молодости на Сахалине рыбачил, как поймал треску в полтора пуда, как чуть не утонул.
Мирон слушал, раскрыв рот, пил, кивал. Максим отошёл к воде, стоял у самой кромки, глядя вдаль. Руки его были в карманах брюк, плечи чуть ссутулены.
Лилия смотрела на него украдкой, из-за веток ивы. Он обернулся — их взгляды встретились. В его глазах была нежность — та самая, которую она видела разве что в кино, да и то не веря.
И жар. И вопрос. И надежда.
Она первая отвела взгляд. Схватила кружку, отпила остывшей ухи, обожглась. Закашлялась. Кто-то хлопнул её по спине — Мирон, пьяный, добрый.
— Ешь, Лилька, ешь. Хорошо-то как, а?
— Хорошо, — ответила она, глядя в землю.
А за спиной, у воды, стоял он. И смотрел. И не было сил — ни убежать, ни остаться. Только сидеть на мокром песке, сжимать в ладони тёплую кружку и чувствовать, как жизнь поворачивает куда-то не туда, где было безопасно.
После обеда Мирон с Николаем Петровичем, набравшись водки, решили показать друг другу, кто лучше плавает.
Разделись, полезли в воду — оба белые, грузные, неуклюжие. Барахтались у берега, как два бегемота, брызгались, орали.
— Не утоните! — крикнула Лилия, но они не слышали.
Она осталась на берегу одна — если не считать Максима, который сидел на старом корявом топляке, сунув ноги в воду.
Рубашку он закатал до локтей, штаны подвернул до колен. Босые ступни его были белыми, почти девичьими, и от этого контраста с его мужественным лицом у Лилии защемило сердце.
— Иди сюда, — позвал он, кивнув на место рядом.
Она не пошла. Осталась под ивой, обхватив колени руками. Но он не настаивал. Только смотрел — и в этом взгляде, тёплом и грустном, было что-то такое, от чего невозможно спрятаться.
Где-то далеко прокричала иволга. Стрекоза села на плечо Лилии, постояла мгновение и улетела. Вода текла, тихая и ласковая, неся на себе блики солнца. Река жила своей древней жизнью, не замечая двух людей, которые сидели на разных концах песчаной косы и боялись подойти друг к другу.
А вечером, когда солнце начало клониться к лесу, и тени вытянулись, и вода стала тёмной, как омут, они собрались домой. Мирон еле передвигал ноги — набрался до изумления.
Николай Петрович держался бодрее, но тоже заметно пошатывался. Максим поддерживал начальника под локоть.
Лилия шла последней, неся пустые вёдра и кружки.
На тропинке, в узком месте между ольховыми кустами, Максим пропустил её вперёд, и когда она проходила мимо, его рука легла на её талию — на секунду, чтобы помочь перешагнуть через корень. Но эта секунда растянулась в вечность.
— Осторожно, — сказал он, и в этом слове опять была вся его невысказанная любовь.
Вся тоска, все пятнадцать лет разлуки.
Она не ответила. Шагнула вперёд, не оборачиваясь. Но знала — он смотрит ей вслед. И от этого взгляда у неё горела кожа на пояснице, на плечах, на затылке.
Дома она накормила мужчин, уложила Мирона спать, прибралась. Вышла на крыльцо — ночь уже опустилась, звёзды горели ярко, луны не было. И на крыльце, в темноте, стоял он — ждал.
Молчал. Просто стоял рядом, не касаясь, не говоря ни слова.
— Иди спи, — сказала она, не глядя на него.
— А ты? — спросил он.
— А я — после.
Он постоял ещё минуту, потом повернулся и ушёл в дом. А она осталась — смотреть на звёзды, на реку, на тёмную воду, которая теперь казалась ей не страшной, а желанной. И сжимала пальцы в кулаки, чтобы не позвать его обратно.
«Тёмный омут», — подумала она. — «Я уже в нём. По пояс. По сердце. По самую макушку».
И ничего с этим нельзя было сделать. Оставалось только тонуть. Медленно. Сладко. И без надежды на спасение.
****
Она проснулась от того, что кто-то гладил её по волосам.
Сон был тяжёлым, без сновидений, и возвращение в явь оказалось резким — как нырок в холодную воду.
Лилия открыла глаза: за окном ещё только брезжило, небо было молочно-белым, с одной-единственной розовой полоской на востоке. Часы показывали половину пятого. Рядом, на своей половине кровати, тяжело дышал Мирон — пьяный сон его был мёртвым, без задних ног. А на подушке, рядом с её щекой, лежала ветка черёмухи — свежая, с ещё влажными от росы листьями и мелкими белыми цветами, похожими на звёздочки.
Она села, взяла ветку в руки. Пахло горьковато, сладко, весной — хотя весна уже давно уступила место лету. Кто принёс? Ответ был один, и от этого ответа заныло в груди.
Лилия оглядела комнату. На комоде, на их свадебной фотографии, сидела ворона и смотрела жёлтым глазом. Больше никого. Только эта ветка — нежная, неуместная, как признание в любви, сделанное шёпотом.
Она сунула её под подушку, как девчонка, и тут же испугалась своей глупости.
«Сорок два года, — подумала она.
— А туда же. Прячу ветки, как на сеновале».
Но выбросить не смогла. Полежала ещё немного, слушая, как за стенкой в гостевой комнате переговариваются шёпотом — Максим, видно, уже не спал, собирался.
Или, может, тоже не ложился.
Она встала, накинула халат, вышла на кухню. Босиком, стараясь не скрипеть половицами. В кухне было холодно — печь давно прогорела, и утренний воздух забирался в рукава, заставлял ёжиться. Она поставила чайник, присела на табуретку у окна.
И тут увидела его.
Максим стоял во дворе, у самого обрыва, спиной к дому.
Он был в той же белой рубашке, небрежно заправленной в брюки, босиком, с непокрытой головой.
Роса уже покрыла траву, и он, казалось, не замечал, что ноги его мокры. Он смотрел вниз, на реку — туда, где вода, ещё не тронутая солнцем, была чёрной, гладкой, как зеркало. Над рекой висел туман — молочный, плотный, он стелился по воде, заволакивал тот берег, превращая лес в призрачные очертания. Иногда туман колыхался, и тогда из него выплывали верхушки сосен, чтобы снова исчезнуть.
Лилия смотрела на него через запотевшее стекло. На его широкие плечи, на то, как светлеют волосы на висках, на эту его одинокую, гордую фигуру на фоне рассвета.
«Он похож на ожидание, — подумала она. — На что-то, что должно случиться, но не случается».
Чайник закипел, засвистел. Она вздрогнула, сняла с плиты. Когда снова выглянула — Максима во дворе уже не было. А через минуту он вошёл на кухню — тихо, не скрипнув дверью.
— Доброе утро, — сказал он. Голос был хрипловатым, со сна.
— Доброе, — ответила она, не глядя. — Чай будешь?
— Буду.
Она налила ему кружку, поставила на стол. Только тогда подняла глаза — и снова утонула. Он смотрел на неё не мигая, и в его взгляде была та самая смесь — нежности и боли, от которой у неё подкашивались колени.
— Это ты? — спросила она тихо, вытаскивая из-под фартука черёмуховую ветку.
Он кивнул. Ни слова не сказал в оправдание, не улыбнулся. Просто смотрел, как она держит ветку — бережно, как держат что-то живое.
— Зачем? — её голос дрогнул.
— Чтобы ты помнила, — ответил он так же тихо. — Что где-то есть человек, который думает о тебе.
Даже ночью.
Она поставила ветку на стол, отвернулась к плите. Руки тряслись, когда она помешивала кашу.
— Не надо, Максим. Не надо этого. У тебя жена, дети.
У меня — муж, сын.
Что мы делаем?
— Мы ничего не делаем, — сказал он спокойно. — Мы просто говорим. Просто смотрим.
Просто дышим одним воздухом. Это не грех.
— Это грех, — упрямо сказала она. — Если внутри — уже не просто.
Он замолчал. За окном запела первая птица — негромко, неуверенно, пробуя голос. Туман над рекой начал редеть, открывая зелёные берега. День обещал быть жарким.
*****
Мирон проснулся поздно, с тяжёлой головой, долго кряхтел, пил рассол, ругал вчерашнюю водку.
Николай Петрович, напротив, был бодр и весел — ходил по двору, разглядывал хозяйство, цокал языком: «Ай да куры! Ай да поросёнок! Настоящая деревня!»
Максим держался в стороне — помогал Лилии по хозяйству, молча носил воду, колол дрова (она не просила, он сам взял топор).
Смотрелся он с топором непривычно — городской костюм сменил на старый Миронов тренировочный костюм, который оказался ему маловат, и теперь он казался долговязым подростком, случайно забредшим в чужой сарай.
— Ты бы отдохнул, — сказала она, когда он принёс третью охапку дров.
— Я отдыхаю, — ответил он, вытирая пот со лба. — Раньше в городе я платил за фитнес.
А тут — бесплатно, и воздух чище.
Она не смогла сдержать улыбку. Первую за эти дни — настоящую, не дежурную. Он заметил, и в его глазах что-то вспыхнуло — коротко, ярко, как спичка.
— Ты улыбнулась, — сказал он.
— Я умею, — ответила она, пряча улыбку в воротник.
После завтрака Мирон предложил сходить в лес — показать гостям грибные места.
Николай Петрович загорелся: «Грибы! Обожаю! А белые есть?» — «А как же!» — Мирон надевал сапоги, собирал корзины.
Семён, который всё это время молча отсиживался в своей комнате, тоже вызвался — ему надоело прятаться от гостей.
И вот уже вся компания — Мирон, начальник, Семён, даже пёс Шарик — потянулась в лес. А Максим сказал, что у него разболелась голова, останется дома.
— Лиль, ты присмотри за ним, — бросил Мирон уже с калитки. — Пусть поспит.
Она кивнула.
И осталась с ним вдвоём.
*****
Дом затих.
Было слышно, как мухи бьются о стёкла, как часы тикают в зале, как где-то за стеной вздыхает половица. Максим сидел на крыльце, на верхней ступеньке, подставив лицо солнцу. Глаза закрыты, руки расслабленно лежат на коленях.
Лилия вышла к нему с кружкой кваса — холодного, домашнего, пахнущего ржаным хлебом и мятой.
— На, выпей. С головы отпустит.
Он открыл глаза, взял кружку. Их пальцы опять встретились — и она уже не отдёрнула руку.
Держала, пока он пил, ощущая тепло его ладони, гладкость кожи, биение пульса — или это у неё самой колотилась жилка на запястье?
— Садись, — сказал он, ставя кружку.
Она села рядом, на ту же ступеньку. Плечо к плечу. Не касаясь, но чувствуя друг друга через ткань одежды.
С крыльца был виден сад. Яблони стояли в полном цвету — последние лепестки осыпались, устилая землю белым, как снег. За садом — огород, за огородом — луг, за лугом — река. Всё это зеленело, цвело, пело. Шмели гудели в кустах смородины.
Ласточки резали воздух над самой землёй — к дождю, наверное. Но дождя не было, только жара наливалась, плотная, как сироп.
— Ты счастлива, Лиля? — спросил он негромко.
Вопрос повис в воздухе, как тот шмель — тяжёлый, назойливый. Она долго молчала. Потом сказала:
— А что такое счастье?
— Ну… — он задумался. — Когда просыпаешься и не хочешь закрыть глаза обратно.
Когда ждёшь вечера, потому что вечером — любимый человек.
Когда смотришь на звёзды и думаешь: хорошо, что я есть, и он есть, и мы вместе.
— У меня так не было, — сказала она. — Или было, но давно. Так давно, что я забыла.
Он повернулся к ней.
Вблизи его лицо было не таким гладким, как казалось издали — морщины у глаз, резкая складка у рта, следы бессонницы. И глаза — глубокие, как омуты.
— А сейчас? — спросил он.
— Сейчас ты хочешь закрыть глаза или нет?
Она не ответила. Встала, пошла в дом. Он остался на крыльце. Но через минуту она вернулась — с двумя кружками кваса. Села опять рядом. Протянула одну ему.
— Пей, — сказала.
Он пил. И она пила. И молчали. И в этом молчании было сказано больше, чем за все предыдущие дни.
*****
Ближе к полудню, когда жара стала невыносимой, Лилия пошла в сад — прополоть грядку с морковью.
Сорняки лезли напористо, как всегда, и она, опустившись на колени, принялась выдёргивать лебеду и осот, складывая их в ведро для курей. Земля была тёплой, рассыпчатой, пахла перегноем и дождём, которого давно не было.
Она не слышала шагов — увязла в своей работе. Поэтому, когда Максим опустился рядом на колени и его рука легла поверх её, зажимая вместе с её ладонью стебель сорняка, она вздрогнула.
— Я помогу, — сказал он.
— Не надо, я сама.
— Мы вместе, — сказал он, не убирая руки.
Она попыталась выдернуть руку — не сильно, для виду.
Он не отпустил. Тогда она подняла на него глаза — и всё пропало. Потому что он смотрел на неё так, как смотрят на единственную женщину в мире. И она знала этот взгляд. Она ждала его пятнадцать лет. Боялась. И дождалась.
— Максим, — прошептала она. — Перестань.
— Не могу, — ответил он. — Пробовал. Не получилось.
Он медленно, очень медленно поднёс её руку к своим губам и поцеловал кончики пальцев — каждый в отдельности.
Прикосновение было сухим, горячим, почти невесомым. Но от него по всему телу Лилии разлился жар, будто она сунула руку в печку.
Она закрыла глаза. В голове шумело, как в реке после дождя. «Господи, — думала она. — Господи, что же это? За что? Нельзя. Нельзя». А тело не слушалось. Тело плыло, таяло, стремилось к нему, как трава к солнцу.
— Отпусти, — сказала она едва слышно.
Он отпустил. Но не отошёл. Сидел рядом, на земле, в своём дурацком тренировочном костюме, и смотрел, как она полет — резко, зло, выдёргивая сорняки с корнем.
— Злая ты, — сказал он с улыбкой.
— Усталая, — ответила она, не глядя.
— Я вижу. Я вижу всё. Как ты не спишь ночами. Как вздрагиваешь, когда он тебя окликает.
Как глаза у тебя становятся пустыми, когда он говорит.
— Не надо.
— Надо, Лиля. Кому-то надо сказать тебе правду.
— Какую правду? — она бросила сорняк и повернулась к нему. Глаза её блестели — то ли от солнца, то ли от слёз. — Правду, что я старая, злая, уставшая баба, которая не знает, чего хочет?
— Правду, что ты — самая красивая женщина, которую я видел в жизни. И что я дурак, что уехал тогда.
И что если бы я остался…
— Если бы ты остался, ничего бы не изменилось, — перебила она. — Ты был мальчишкой. Я была замужем.
У нас ничего не могло быть.
— А сейчас? — спросил он, наклоняясь ближе.
— Сейчас поздно, — сказала она и поднялась с колен, отряхивая подол. — Иди в дом. Жарко.
Он поднялся следом. Встал напротив, заслоняя солнце. Тень его упала на её лицо, и в этой тени она почувствовала себя защищённой — впервые за много лет.
— Я уезжаю завтра, — сказал он. — Рано утром.
Она кивнула, сжав губы.
— Я хочу запомнить тебя такой, — сказал он. — С морковкой в руках, злую, красивую, живую.
— Запоминай, — ответила она и, не выдержав, улыбнулась. Опять той настоящей улыбкой, от которой у него перехватило дыхание.
Он шагнул к ней, но в тот же миг за калиткой раздались голоса — Мирон, Семён, начальник.
Возвращались из леса.
Лилия отступила на шаг, поправила косынку, отряхнула подол. Уже деловитая, хозяйская, чужая.
— Грибы принесли? — спросила она, поворачиваясь к калитке.
Максим стоял за её спиной и смотрел на её затылок, на выбившиеся пряди, на то, как вздрагивают её плечи. «Тысячу лет жить, — подумал он. — И не забыть этот миг».
А над садом, над рекой, над всей этой землёй плыла жара, и стрекозы замирали в воздухе, и пахло мёдом и полынью. И вода в реке была тёмной, спокойной, обманчивой.
Они оба знали: что-то началось. Что-то, что уже не остановить. И что завтра — отъезд, но это не конец.
Это только начало.
Вечером, когда гости сидели за столом — снова смеялись, снова пили (кроме Максима), а Лилия бегала с тарелками, — их взгляды встречались чаще, чем следовало.
И в этих взглядах уже не было осторожности. Было ожидание. Было обещание. Была та самая тёмная, глубокая вода, в которой тонут, не умея плавать.
А ночью, когда все уснули, Лилия вышла на крыльцо. И нашла на перилах ещё одну ветку черёмухи. Свежую, с ещё не распустившимися бутонами. Рядом лежал листок бумаги, вырванный из блокнота, и на нём было написано карандашом, торопливо:
«Я тебя не оставлю. Даже если ты прогонишь».
Она прижала листок к груди, закрыла глаза. И долго стояла так, под звёздами, слушая, как река шумит внизу, как шумят тополя, как бьётся её собственное сердце — громко, отчаянно, молодо.
«Тёмный омут», — прошептала она в темноту. И шагнула в него. Без страха. Без сожалений.
Шагнула по своей воле. И утонула.
Продолжение следует .
Глава 4