Коробка была лёгкой. Слишком лёгкой для того, что внутри.
LCVP. Landing Craft, Vehicle, Personnel. Десантный катер Хиггинса. Масштаб 1:35. Серый картон, внутри — два литника, пакет с мелочью, инструкция на четырёх страницах. Фанерный корпус в миниатюре, откидная аппарель, скамейки вдоль бортов. Простая посудина. Фанера, сталь, двигатель от грузовика.
Я достал литник с корпусом и повернул его к свету.
И свет изменился.
Сначала — холод. Не зимний, не ледяной, а мокрый, проникающий, бестолковый холод, от которого нельзя укрыться, потому что укрываться нечем и некуда. Холод Ла-Манша в июне. Вода — тринадцать градусов. Ветер — западный, с порывами. Волна — метр, полтора, иногда выше.
Потом — запах. Солярка. Рвота. Мокрая шерсть шинели. Морская соль на металле. Всё вместе, густо, в тесном пространстве, из которого не выйти, пока аппарель не упадёт.
Я стоял внутри катера.
Нет — я был зажат внутри катера. Плечо к плечу. Ранец упирался мне в поясницу. Каска была чуть великовата — при каждом ударе волны она съезжала на лоб, и я поправлял её левой рукой, а правой держался за ремень винтовки на груди. M1 Garand. Восемь патронов в обойме. Подсумки на поясе. Фляга. Лопатка. Противогазная сумка, в которую половина ребят засунула сигареты и бельё вместо противогаза, потому что никто не верил в газ, а верили в то, что будет мокро.
Было мокро.
Волна перехлёстывала через борт слева. Каждый раз — ведро ледяной воды на каски, на плечи, за шиворот. Парень впереди меня, рыжий, имени я не знал, мы попали в одну лодку при погрузке, сгибался и блевал между ботинок. Его рвало уже минут двадцать. Он извинялся после каждого раза. Никто не отвечал.
Мы шли к берегу.
Десантный катер Хиггинса — это фанерный ящик длиной одиннадцать метров. Дно плоское. Мотор — дизель, Gray Marine. Экипаж — три человека: рулевой на корме за бронещитком и два моториста. Загрузка — тридцать шесть пехотинцев или один джип с дюжиной бойцов. Бортa фанерные, обшитые тонкой бронёй по верхнему краю. Защита — только от осколков и мелкого огня. Нос — откидная стальная аппарель на петлях. Она же — дверь. Она же — единственный выход.
Когда аппарель падает, ты видишь берег.
И берег видит тебя.
Нас было тридцать человек. Может, тридцать один. Точно я не считал. Мы грузились в темноте, в четыре утра, с борта транспортного корабля по сеткам вниз, в эту раскачивающуюся коробку, и считать было некогда. Сержант считал. Он стоял у кормовой переборки и проверял каждого, кто спускался. Крепкий, невысокий, с голосом, который резал шум мотора.
— Держись за сетку, не за соседа!
Я держался за сетку. Руки были мокрые. Пальцы не слушались. Ранец тянул назад.Катер внизу уходил из-под ног, волна бросала его на полметра вверх, потом роняла вниз, и нужно было угадать момент, чтобы прыгнуть и попасть на дно, а не между бортом катера и корпусом транспорта, где человек, просто мякоть между двумя стальными стенами.
Я прыгнул. Попал. Колени ударили в мокрую фанеру. Кто-то подхватил меня за ремень и дёрнул вглубь.
— Двигай к носу. Не стой.
Я двигал.
Переход занимал около часа. Может, больше. Часов у меня не было. Время превратилось в последовательность ощущений. Холод. Качка. Рвотный рефлекс, который я подавил, стиснув зубы. Снова волна через борт. Снова каска на глаза. Снова рыжий впереди — согнутый, мокрый, бормочущий что-то, кажется, молитву, а может, ругательство, в шуме дизеля не разобрать.
Рядом со мной стоял парень, который не двигался вообще. Он смотрел в стенку борта перед собой и держал винтовку двумя руками у груди, и руки у него не дрожали. Я подумал — или он самый спокойный в лодке, или уже не здесь.
Сержант прошёл вдоль борта.
— Проверить оружие. Затвор не передёргивать. Предохранитель на месте. Когда рампа упадёт — не стоять. Двигаться. Вперёд и вправо. Ориентир — дюны. Всё ясно?
Никто не ответил. Всем было ясно. Или никому не было ясно. Или это было одно и то же.
Я знал, куда мы шли. Сектор Омаха. Участок Дог-Грин. Шестое июня тысяча девятьсот сорок четвёртого года. Шесть тридцать утра — час «H». Первая волна десанта.
На инструктаже нам показывали карты. Пляж — три сотни метров от уреза воды до дюн и насыпей. Открытое пространство. Галька. Песок. Противотанковые ежи в полосе прибоя. Минные поля. Бетонные укрепления на высотах. Пулемётные гнёзда. MG 42 — тысяча двести выстрелов в минуту. Перекрёстный огонь.
Нам сказали: береговая оборона ослаблена бомбардировкой. Авиация работает с ночи. Корабельная артиллерия подавит огневые точки до высадки.
Я слышал корабельные орудия за кормой. Тяжёлый, утробный звук, от которого воздух вздрагивал. Линкоры и крейсеры били по берегу уже полчаса. Над головой, где-то в облаках, шли бомбардировщики — гул моторов, далёкий, множественный, как пчелиный рой размером с город.
Должно быть, на берегу ничего живого не осталось.
Должно быть.
За десять минут до берега рулевой крикнул сержанту:
— Десять минут!
Сержант повернулся к нам.
— Десять минут! Подготовиться!
Подготовиться означало: снять предохранитель в голове. Потому что с оружием всё и так было готово, и ранец был застёгнут, и каска на месте, и фляга, и подсумки, и лопатка. Подготовиться означало: перестать быть человеком в лодке и начать быть чем-то, что двигается вперёд, когда упадёт стальная стенка.
Десять минут.
Я начал замечать вещи, которых раньше не замечал. Заклёпки на борту. Их было семь в ряду на уровне моих глаз. Краска — серая, облупившаяся у основания. Дерево под краской — светлое, сырое, набухшее. Под ногами — три дюйма воды. Она перекатывалась от борта к борту при каждом крене. В ней плавал чей-то окурок.
Семь минут.
Звук изменился. К шуму дизеля добавился другой — глухой, частый, далёкий. Сначала я подумал — это наши корабли. Потом понял: нет. Это берег.
Это берег стреляет.
Первый звук попадания — это не грохот. Это стук. Как если камень бросить в фанерный забор. Только быстрый. И частый. Кто-то слева, через два катера от нас, закричал — не крик боли, а крик удивления, короткий, оборвавшийся.
Сержант присел.
— Ниже! Головы ниже!
Мы и так были ниже. Ниже некуда. Борт катера — по грудь стоящему человеку. Мы пригнулись, и борт стал по каску, и мир сжался до мокрой фанеры перед лицом и неба над головой — серого, тяжёлого, равнодушного, как крышка ящика.
Пять минут.
Теперь я слышал пулемёты. Длинные очереди. Разрывные, частые, с тем особенным треском, который ни с чем не спутаешь. MG 42 работает как ткань, которую рвут — непрерывный разрывающийся звук, без пауз, без интервалов. Они стреляли по катерам.
Рядом ударил снаряд в воду. Столб брызг поднялся выше борта и рухнул на нас — грязная, холодная, тяжёлая вода. Катер качнуло. Кто-то упал. Поднялся.
— Три минуты! — крикнул рулевой.
Три минуты — это сто восемьдесят секунд. Я не считал. Я смотрел на аппарель. Стальную стенку перед нами. Она была мокрая, серая, с потёками ржавчины у петель. За ней — всё. За ней — берег, вода по пояс, триста метров открытого пространства и огонь, который не прекращался ни на секунду.
Рыжий парень впереди перестал блевать. Он выпрямился. Повернулся ко мне. Лицо — белое, мокрое, с зелёным оттенком вокруг губ. Глаза — широкие. Он сказал что-то. Я не услышал.
— Что? — крикнул я.
— Откуда ты?
— Пенсильвания!
— Айова!
Он кивнул. Как будто это что-то значило. Как будто знать, откуда человек рядом с тобой, — это последнее, что нужно знать, прежде чем аппарель упадёт.
Может, так и было.
Одна минута.
Катер замедлился. Звук мотора изменился — из натужного воя перешёл в рваное урчание. Мы входили в полосу прибоя. Под днищем скрежетнуло — песок. Или подводное заграждение. Или и то и другое.
Удар. Катер остановился. Нас бросило вперёд. Я упёрся в ранец рыжего, рыжий — в человека перед ним. Тридцать тел в фанерной коробке, набитые друг на друга.
Сержант встал.
— Приготовиться!
Лязг механизма. Аппарель пошла вниз.
И в этот момент, между секундой, когда стальная стенка ещё стоит, и секундой, когда она уже падает, было всё. Вся жизнь. Весь мир. Всё утро. Все тридцать минут в этом катере, весь холод, вся рвота, вся молитва рыжего из Айовы, все семь заклёпок на борту, весь окурок в воде под ногами.
Аппарель упала.
Впереди — серая вода. За ней — серый песок. За ним — серый дым.За дымом, линия бетона и вспышки, вспышки, вспышки, быстрые, как стробоскоп, и каждая вспышка, это пуля, которая уже летит.
— Вперёд! Двигайтесь! Двигайтесь!
Я шагнул.
Вода — по колено, потом по пояс, потом по грудь, холодная так, что перехватило дыхание. Ноги вязли в песке. Ранец тянул вниз. Вокруг — десятки таких же, бредущих, бегущих, падающих.Звук, сплошной, непрерывный, без пауз, рёв и треск и свист и удары, и вода, которая вскипает фонтанчиками вокруг, и каждый фонтанчик, это пуля, которая могла быть твоей.
Рыжий шёл впереди. Потом его не стало.
Я не видел, как. Просто он был — и его не было. Вода, ранец, каска. Я шёл дальше.
Я не дошёл до берега.
Не потому что меня убили. А потому что я вернулся.
Литник лежал у меня в руке. Серый пластик. Борт катера.Семь заклёпок, литых, крошечных, аккуратных, были на месте. Именно семь.
Лампа горела. На столе — инструкция, нож, клей. Тихо. Тепло. Сухо.
В ушах ещё стоял звук — длинный, рваный, множественный. Потом он ушёл. Осталась тишина.
Я поставил литник на стол.
Лёгкая коробка. Фанерная посудина в масштабе 1:35. Десантный катер Хиггинса. Таких было построено двадцать три тысячи штук. Они высадили на берега Европы, Африки и Тихого океана сотни тысяч человек. Эйзенхауэр назвал Хиггинса человеком, который выиграл для союзников Вторую мировую войну.
Двадцать три тысячи катеров. В каждом — тридцать человек. У каждого — десять минут до берега.
Я закрыл коробку.
На столе снова лежал пластик. Только пластиком он уже не был.