Завитушкин почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Не рулетка оборвалась, та висела у него на поясе, целехонькая. Оборвалось что-то другое, там, глубоко, где-то между сердцем и аортой.
Он сел на перевернутую тачку, схватился за левую руку и открыл рот, чтобы вздохнуть. Но вздох не получался. Воздух был полон дыма, гари и чужого отчаяния.
— Филипп Аристархович! — закричал кто-то.
Лицо Завитушкина стало сначала красным, потом фиолетовым, потом синим. Он повалился набок, прямо в кучу еще не сгоревшей травы. Рулетка выпала из кармана и уткнулась своим хромированным носом в землю.
Филипп Аристархович Завитушкин ум_ер в ту же минуту. Сердце, изношенное многолетними ссорами, замерами и бесконечной войной за справедливость, не выдержало последнего, самого страшного измерения - измерения собственной вины.
Соседи узнали о его смерти только вечером, когда пожар потушили. Баня Истоминой сгорела дотла, от бревен остались только головешки. А Завитушкин лежал на своей тачке, накрытый брезентовой курткой, и лицо его, впервые за много лет, было спокойным.
— Царствие небесное, — сказала Зинаида Ивановна и перекрестилась. — Св***чь он был, конечно, но совестливый. Расстроился от дел своих, и того-этого.
— Жег-то траву он, виноват, — буркнул Кротов, глядя на пепелище бани.
— Виноват, — согласился Голубев. — Только с кого теперь спрашивать? С мертвого?
Спрашивать пришлось с живого. Через полгода приехал сын Завитушкина. Звали его Олег Филиппович Завитушкин. Это был мужчина лет тридцати пяти, в хорошем костюме, с портфелем и с таким выражением лица, будто он только что узнал, что вместо наследства получил кучу проблем. Он прошел на участок отца, посмотрел на обгоревшую траву, на рулетку, застывшую с выдвинутым на семьдесят три сантиметра полотном, и сказал:
— Мама дорогая, и что мне с этим делать?
- Наследство приняли?
- Принял и оформил этот прибыток.
— Наследство, — объяснил ему Кротов, глядя через забор. — И долги, Олег Филиппович. Ваш папаша, царствие ему небесное, Истоминой баню спалил. Хорошая была баня, два на два метра, с печкой.
— Какой Истоминой? — спросил Олег Филиппович, хмурясь.
— Той, — ответил Голубев, кивая на дачку за забором. — Шура Алексеевна, пенсионерка, без бани осталась. Вам, Олег Филиппович, теперь с ней разбираться.
Олег Филиппович Завитушкин сел на ту же тачку, которая так и стояла посреди участка, и задумался. Он был человеком городским, к дачной жизни непривычным. Он работал менеджером по продажам в фирме, торгующей китайскими кондиционерами, и совершенно не был готов к тому, что теперь ему предстоит отвечать за сантиметры, за заборы, за корни малины и, главное, за сгоревшую баню.
Он прождал три дня, прожил на даче, но никто не пришел. Истомина молчала. Кротов молчал. Голубев тоже молчал, только иногда вздыхал и смотрел на Олега Филипповича с сочувствием, смешанным с любопытством.
— Может, пронесет? — спросил Олег Филиппович у самого себя.
Не пронесло.
Через две недели Олег Филиппович Завитушкин получил заказное письмо. В конверте была копия искового заявления. Истомина Шура Алексеевна, та самая, чья баня сгорела, подала на него в суд.
Олег Филиппович прочитал исковое заявление три раза, потом выпил пол-литра беленькой, потом позвонил своей матери, бывшей жене Завитушкина, и сказал:
— Мам, ты знаешь, что твой бывший натворил?
— Знаю, — ответила мать Олега Филипповича, женщина далекая от дачной жизни. — Он всегда был парнокопытным. Ты унаследовал квартиру и дачу, вот и расхлебывай, денег хватит. У него еще и на книжке прилично было.
Мать повесила трубку. Олег Филиппович остался один на один с иском.
В иске было написано страшными юридическими словами, от которых у неподготовленного человека сворачивается в трубочку всё, кроме желания немедленно эмигрировать за край земли.
Истомина требовала взыскать с него, Олега Филипповича Завитушкина, как с наследника умершего Филиппа Аристарховича Завитушкина, денежные средства в сумме 47 129 рублей. Это, как объяснялось в иске, была разница между страховой стоимостью бани — 163 000 тысячи рублей, и страховой выплатой, которую Истомина уже получила от страховой компании — 115 851 рубль.
Кроме того, Истомина требовала проценты за пользование чужими денежными средствами в сумме 2 771 рубль.
А еще расходы на оплату услуг представителя - 10 тысяч рублей, расходы на оформление доверенности – 700 рублей, госпошлину — 1614 рублей.
Итого — что-то около 62 тысяч.
Олег Филиппович пересчитал на калькуляторе. Вышло ровно 62 334 рубля. Он выключил калькулятор, убрал его в стол и лег на диван лицом вниз.
— Папа, — сказал он тихо, обращаясь к портрету отца, которого у него, к счастью, не было, — ну зачем ты жег траву? Ну, зачем?
Портрет отца не ответил. На портрете была фотография Завитушкина в молодости, с рулеткой в руке и счастливой улыбкой ид**та, который еще не знает, что его сыну придется расплачиваться за его любовь к огню.
Суд состоялся через полгода. Не через год, не через два — через полгода. В районном суде города N. Олег Филиппович пришел в костюме, при галстуке, с адвокатом, который взял с него еще пятнадцать тысяч и который сразу не понравился судье тем, что говорил слишком громко.
Истомина Шура Алексеевна сидела на скамейке для потерпевших. Это была маленькая сухонькая женщина лет семидесяти, с лицом, изборожденным морщинами, и глазами, которые видели слишком много пожаров на своем веку. Она смотрела на Олега Филипповича без злобы, даже без обиды, а с усталым, всепрощающим вопросом: «Ну и зачем ты, сынок, меня на это дело сподвиг?».
— Я не сподвигал, — шепнул Олег Филиппович своему адвокату.
— Неважно, — ответил адвокат. — Главное, не признавайте вину.
Судья была женщиной средних лет. Она открыла дело, полистала документы и спросила:
— Ответчик, вы признаете исковые требования?
Олег Филиппович посмотрел на адвоката. Адвокат кивнул головой, но не понятно было, то ли «да, признавай», то ли «нет, не признавай». Лицо у адвоката было такое, будто он сам только что потерял баню.
— Я… — начал Олег Филиппович. — Я не признаю. Потому что… ну, отец же умер. А я тут при чем?
— Вы наследник, — сказала судья.
— Ну да, наследник, но я не жег траву. Я вообще на участке не был, когда это случилось. Я в городе был, кондиционеры продавал.
— Ваш отец жег траву, — напомнила судья.
— Мой отец много чего жег, — сказал Олег Филиппович и тут же пожалел об этих словах.
В зале засмеялись, Истомина не засмеялась. Она достала платочек и вытерла глаза.
Судья объявила перерыв.
На втором заседании адвокат Истоминой, молодой парень в дешевом пиджаке, развернул целую папку с документами. Там были: справка из МЧС о том, что пожар произошел из-за перехода огня по траве с участка Завитушкина; акт о пожаре; план-схема пожара; объяснения Кротова, данные им 30о апреля 2010 года; объяснения Голубева; показания свидетелей, которые видели, как Завитушкин жег траву, и ничего не боялся.
— Гражданин Завитушкин Филипп Аристархович, — громко прочитал адвокат Истоминой, — согласно показаниям свидетеля Голубева, каждую весну жег сухую траву на своем участке, несмотря на многочисленные замечания соседей. 30 апреля он, несмотря на ветреную погоду, вновь развел костер.
— Мой отец, — тихо сказал Олег Филиппович, — был человеком с характером.
— Ваш отец, — поправила судья, — был человеком, который нарушал правила пожарной безопасности.
— Он был инженером-метрологом, — почему-то сказал Олег Филиппович, хотя это не имело никакого отношения к делу.
— Это не освобождает его от ответственности, — заметила судья.
Адвокат Истоминой продолжил чтение. Он зачитал полис добровольного страхования, из которого следовало, что баня была застрахована на 115 851 рубль, при этом страховая стоимость бани была определена в163 000 рублей. Он зачитал акт о выплате страхового возмещения. Он зачитал заключение независимой экспертизы, в котором рыночная стоимость бани на момент пожара определялась в 152 800 рублей, почти столько же, сколько в страховом полисе.
— Почти, — шепнул адвокат Олега Филипповича. — Но не ровно, у нас есть шанс.
Шанса не было.
Судья, изучив все материалы, не нашла оснований отказать Истоминой. Она учла, что Олег Филиппович принял наследство: квартиру, дом, земельный участок, автомобиль, деньги в банках. Стоимость наследства была гораздо больше требуемых 62 тысяч рублей, а значит, отвечать он будет в полном объеме.
Но судья снизила сумму взыскания
— Я же не жег, — в последний раз сказал Олег Филиппович перед тем, как судья объявила решение.
— Вы наследник, — повторила судья. – Наследуется не только имущество, но и долги. Вот вам долг.
Олег Филиппович Завитушкин вышел из здания суда. Решение было не в его пользу. Суд постановил взыскать с него, невиновного продавца кондиционеров, ничего не сжигавшего и даже не заезжавшего на участок отца, 55 716 рублей.
Почему не все шестьдесят две тысячи? Потому что проценты за пользование чужими денежными средствами судья снизила, и не потому, что он был хороший, а потому, что Истомина не доказала, что Олег Филиппович знал о своем долге с самого начала. Проценты насчитали только с момента подачи иска. Это был маленький, крошечный, почти издевательский компромисс.
Олег Филиппович стоял на крыльце суда и смотрел на небо. Небо было низкое, серое. Где-то там, на даче, на участке отца, на перевернутой тачке, лежала ржавая рулетка. Она всё еще была выдвинута на семьдесят три сантиметра, как будто Завитушкин-старший даже после смерти продолжал что-то мерить.
— Мерил, мерил, домерился, — сказал Олег Филиппович и плюнул.
В этот момент из дверей суда вышла Шура Алексеевна Истомина. Она была в старом пальто, с авоськой. Она остановилась напротив Олега Филипповича, посмотрела на него, помолчала и сказала:
— Прости, сынок.
— За что? — удивился Олег Филиппович.
— За отца твоего. Он, конечно, негодящий мужчина был, но ты-то не виноват. Только баню мне всё равно кто-то должен компенсировать. Понимаешь?
— Понимаю, — сказал Олег Филиппович.
Он посмотрел на небо и подумал:
- Как всё-таки странно устроен мир. Можно всю жизнь мерить чужие заборы, доказывать свою правоту на сантиметры, писать жалобы, ссориться с соседями, а умереть и оставить после себя не метры и сантиметры, а один-единственный иск, который всё расставит по своим местам. И никакая рулетка тут не поможет.
Он вздохнул и пошел на остановку. Через неделю он выплатил Истоминой всё до копейки.
А на участке Завитушкина больше никто не жег траву. Сын приезжал редко, траву косил, но в кучу не собирал и тем более не поджигал. Он боялся, даже спички не носил в кармане, стал тихим, незаметным дачником, который, в отличие от отца, ничего не мерил: ни заборов, ни корней, ни расстояний.
*имена взяты произвольно, совпадение событий случайно. Юридическая часть взята из:
Апелляционное определение Нижегородского областного суда от 25.06.2013 по делу N 33-5635/2013