Все началось с малины. Но не с той малины, которую едят, а с той, которая растет. Малина Василия Ильича Кротова, будучи растением бессовестным и не признающим границ, пустила корень на участок Филиппа Аристарховича Завитушкина. Корень был обнаружен в результате планового обхода, который Завитушкин совершал каждое утро с рулеткой, отвесом и блокнотом.
— Два метра семьдесят четыре сантиметра, — сказал Завитушкин, лежа на животе и прижимаясь щекой к земле.
- Чего? – удивился Кротов.
— От вашего куста до места пересечения корнем невидимой границы два метра семьдесят четыре сантиметра. Курс юго-западный. Глубина залегания 12 сантиметров.
Кротов, который в это время завтракал на своей веранде творогом, поперхнулся.
— Филипп Аристархович, — сказал он, вытирая усы. — Забор цел? Цел. Моя малина к вам не лезет. Ветки все на моей стороне.
— А корни? — спросил Завитушкин, поднимаясь и отряхивая брюки. — Корни, батенька, метро роют, а мы не видим. Я, знаете ли, инженер-метролог. Я отвечаю за точность до третьего знака. Ваш корень перешел невидимую границу. Это, извольте видеть, самоуправство.
— Какое самоуправство? — заволновался Кротов. — Корень, он без паспорта ходит.
— Ходит, — парировал Завитушкин. — И пусть ходит, но только на своей территории. А у меня, простите, на участке моё государство, и всякое вторжение пресекается.
Скандал о корне длился две недели. Кротов засыпал траншею на границе цементом. Завитушкин написал заявление на имя председателя. Председатель Зинаида Ивановна Смышляева, женщина с лицом римского патриция и голосом полкового оркестра, заявление подшила в папку «Сумасшедшие» и сказала:
— Филипп Аристархович, не копайтесь в дЭрЪме. У нас в «Отдыхе» и не такое бывало.
Завитушкин обиделся, но обида его была недолгой, потому что наступила очередная весна, а вместе с ней великий, священный для всех садоводов день, когда можно жечь прошлогоднюю траву.
Завитушкин любил жечь траву. Он любил это больше, чем мерить заборы, больше, чем писать жалобы, даже больше, чем собственную бывшую жену, которая давно уехала в город «проветриться» и не возвращалась уже три года. Она подала на развод, нашла другую великую любовь, и была счастлива вдали от Завитушкина. Жечь траву было его страстью, его искусством, его маленькой, такой трогательной слабостью.
Ровно в десять утра, когда солнце уже прогрело крыши дачных домиков, Завитушкин выходил на участок. Он делал это торжественно, на нем были брезентовые рукавицы, видавшие виды кирзовые сапоги и старая милицейская фуражка без кокарды.
Сначала он собирал траву в кучи, это было целое научное исследование. Он не бросал охапки как попало, а раскладывал их строго по линиям, выверенным по ватерпасу. Три кучи. Левая для сухой ботвы, правая для листьев, средняя для всего, что подвернется. Затем он доставал спички. Спички были особенными: охотничьи, сечением в три миллиметра, с красной головкой, гарантирующей воспламенение в любую погоду.
И начиналось.
Сначала шел тонкий, едва заметный дымок. Он вился над участком Завитушкина, как душа новопреставленного грешника. Потом дымок становился гуще, чернее, наглее. Он переползал через забор к Кротову, заползал в его парник, окутывал молодые всходы.
— Завитушкин! — раздавался с той стороны надрывный крик. — Вы что, антихристов работник? Вы все тут спалите, прекратите немедленно. У меня огурцы зачахнут в теплице от вашего дыма.
— А чьи огурцы? — медовым голосом отзывался Филипп Аристархович, подкидывая в костер еще веток. — Ваши, Василий Ильич? А чей воздух? Воздух, между прочим, общий! Я, знаете ли, провожу фитосанитарную очистку! Это вам не малину сажать!
Костер разгорался. Завитушкин ходил вокруг него, как шаман, и благоговейно следил за тем, как огонь пожирает сухие стебли. Ему казалось, что вместе с дымом улетают все его обиды: и несправедливая крыша соседа справа Сергея Петровича Голубева, которая, между прочим, выступала за красную линию на семь сантиметров, и щель в заборе Кротова, в которую было видно, как он моет свои сапоги, и то, что Зинаида Ивановна положила его обращение в папку «Сумасшедшие».
Дым валил столбом. Он стелился низко, залезал в форточки, проникал в самые дальние уголки товарищества «Отдых». Кротов кашлял на своем участке, размахивая мокрым полотенцем. Голубев выбегал с чайником и пытался залить костер через забор, но чайник был маленький, а костер — большой. Чайник кончался на пятой секунде, а костер продолжал жить своей самостоятельной, радостной жизнью.
— Завитушкин, уймитесь, — кричал Голубев, закашливаясь. — У меня внучка астматик!
— А у меня, простите, конституционное право! — орал Завитушкин в ответ. — Статья 36, пункт два! Каждый имеет право на благоприятную окружающую среду! Я ее, голубчик, себе создаю. Ваша внучка, может быть, тоже хочет жить в чистоте?
— Это не чистота, это газенваген, — орал Кротов со своей стороны.
— А я, может быть, веду борьбу с фитофторой, — не сдавался Завитушкин.
Он жег траву каждый день. Не час, не два, а по шесть часов кряду. Он подкладывал новые и новые кучи, выкашивал сухостой на пустыре за товариществом и тоже тащил его в свой костер. Дым стоял над «Отдыхом» такой, что ветер его развеять не мог.
Все соседи боялись Завитушкина. Боялись открыто, по-настоящему, той звериной боязнью, когда хочется не спорить, а просто спрятаться в погреб, потому что, если скажешь Завитушкину слово, он начинает мстить. А именно: замерит твой забор, выпишет три страницы нарушений и пойдет жаловаться в райком, в обком, в гастроном и в баню. Он был вездесущ. Он был вечен. Он был как дым, от него не скрыться.
А вечером, когда костер прогорал и Завитушкин, утомленный благородным трудом, уходил в дом, соседи выходили на улицу. Они молча смотрели на его участок, откуда тянуло гарью, и молча дышали. Дышать им хотелось особенно сильно , особенно когда рассеивался дым.
— Св***чь, — коротко говорил Кротов.
— Метрологическая св***чь, — уточнял Голубев.
— Но что вы с ним сделаете? — вздыхала Зинаида Ивановна, которая тоже дышала этим дымом, но, как председатель, обязана была соблюдать нейтралитет. — Он, знаете ли, законы знает. Он их выучил, как «Отче наш». Придешь к нему, а он тебе: «Зинаида Ивановна, а вы знаете, что за разведение костра в неустановленном месте? А вы знаете, что за незаконное вторжение на частную территорию? Я вашу крышу, Зинаида Ивановна, замерял. Она на три сантиметра выше допустимого. Не хотите ли протокол?»
— Не хотим, — тоскливо отвечали соседи.
И расходились.
Так и жили. Завитушкин жёг, соседи боялись и ругались. Завитушкин мерил, соседи плакали в подушки. И не было этому ни конца, ни края, потому что в мире, где есть рулетка, всегда найдется человек, который захочет что-нибудь ею измерить. А где такой человек, там дым коромыслом.
И только табличка на заборе Голубева «Осторожно, злая собака» (собаки у Голубева не было, табличка была куплена им по чисто эстетическим соображениям) тихо раскачивалась на ветру. Потому что злой собакой в «Отдыхе» был он.
И вот, настал 2010 год. Филипп Аристархович Завитушкин жег траву.
Это была не просто привычка и не просто метод борьбы с прошлогодней ботвой. Это был ритуал. Священнодействие, перед которым меркли все его замеры заборов, все подсчеты сантиметров и все жалобы на корни малины.
30 апреля 2010 года он вышел на участок особенно рано. Солнце еще не поднялось над товариществом «Отдых», а Завитушкин уже стоял посреди своего огорода в брезентовых рукавицах, кирзовых сапогах и милицейской фуражке без кокарды. Трава была сухая, как порох. Ветер дул с юго-востока, то есть прямо в сторону участка Шуры Алексеевны Истоминой, одинокой женщины с банькой на отшибе.
— Хороший день, — сказал Завитушкин сам себе, чиркая спичкой.
Он поджег три кучи, разложенные строго по линиям, выверенным по ватерпасу. Сначала пошел тонкий дымок, потом густой, потом черный, как сапоги Кротова после дождя. Завитушкин ходил вокруг костров и блаженно улыбался. Ему казалось, что вместе с дымом улетают все его невзгоды: и то, что Зинаида Ивановна помещала его обращения папку «Сумасшедшие», и то, что жена уехала в город и не вернулась, и то, что Кротов, этот малинный барин, вчера опять скосил траву на три сантиметра ближе к забору, чем положено.
Дым валил столбом. Он стелился низко, накрывая участок Кротова, заползая в форточки Голубева, проникая в самые дальние щели. Кротов кашлял. Голубев махал мокрым полотенцем. Зинаида Ивановна, сидя у себя в правлении, зажимала нос и думала:
- Господи, когда ж ты уймёшься, Завитушкин?
А Завитушкин подкидывал новые ветки.
Он не заметил, как одна искра, маленькая, рыжая, величиной с маковое зернышко, перелетела через забор. Не через забор Кротова — там все было скошено и залито водой. И не через забор Голубева — тот, как мог, боролся с дымом при помощи мокрых тряпок. Искра перелетела через самый дальний забор, туда, где стояла баня Шуры Алексеевны Истоминой.
Баня была старенькая, бревенчатая, рубленая, размером два на два метра. Крыша шиферная по тесовой обрешетке. Печь была кирпичная, с трещиной. Истомина берегла баню, как зеницу ока, потому что была женщиной одинокой, пенсионеркой и для нее баня была не просто строением, а местом, где она забывала о своих радикулитах и тоске.
Искра упала на сухую траву у стенки бани. Трава занялась мгновенно. Огонь лизнул бревно. Бревно, высушенное сорока годами солнца, вспыхнуло, как бикфордов шнур.
Крики начались через пять минут.
— Пожар, — заорал Кротов, увидев столб дыма не с участка Завитушкина, а с другого конца товарищества. — Горим!
— Воды, — закричал Голубев, хватая ведро.
— Караул! — подхватила Зинаида Ивановна, выбегая из правления без платка.
Завитушкин услышал шум. Он поднял голову от своего костра, вытер лоб рукавицей и посмотрел в сторону криков. Дым, который он видел, был совсем не его дымом. Его дым был серым, уютным, домашним, а этот был черным, злым, незнакомым.
— Что такое? — спросил он у Кротова, который пробегал мимо его калитки с двумя ведрами.
— Баня Истоминой горит! — крикнул Кротов на бегу. — Искра от травы! От чьей-то травы горящей, мать ее…
продолжение прямо сейчас