Я принесу тебе огонь.
— Еврипид
Динь. Дон. Дан.
Напольные часы из эбенового дерева пробили трижды. Каждый удар звучал протяжнее и глуше: звук катился по коридору до парадной лестницы и умирал на ступенях. Я подняла голову от хрупких коричневых страниц и потёрла переносицу. Сделала глубокий вдох и распрямила плечи. Ворвавшийся в комнату сквозняк приглушил дыхание старых фолиантов — сладковато-горькое, почти гнилостное, — но от частиц плесени невозможно было избавиться: они осели на подушечках пальцев, подобно мотыльковой пыльце.
Я скомкала в руках мешочек, оставив следы на чёрном бархате. Перетасовала колоду и разложила карты веером; с изнанки каждой на меня смотрела Трёхликая в окружении верных теней.
Замерев на миг, я бросила взгляд на стоящую у окна прозрачную колбу. Внутри штормгласса, как редкие облака на небе, вызревали звёзды; прозрачный раствор камфоры мутнел с каждым часом.
В горле скребло от волнения — будто репейную колючку проглотила. Я вытянула первую карту — сразу перевёрнутую. На ней цвёл тысячелистник, achillea millefolium на латыни, названный в честь Ахилла, который врачевал с его помощью раны и останавливал кровь. Символ защиты и могущественный оберег, но в моём случае — знак нарушенной границы. Удара в спину. Потери сил, что утекали вином из разбитой чаши.
Вот кем я была для них всю жизнь — сосудом. Хрупким, бесценным... и пустым, в конечном итоге.
До второй карты я дотронулась с отвращением — как до мокрицы, упавшей на спину и сучившей лапками в надежде уползти. Здесь были изображены колокольчики древесного дурмана: datura brugmansia, известная в ботанике как «ангельские трубы».
Расклад «Три судьбы» позволял взглянуть на прошлое, настоящее и будущее, и прямо сейчас настоящее насмехалось надо мной, даря зыбкое обещание. Не зря шаманы использовали этот смертельный яд в ритуалах, чтобы «летать во сне подобно птице, умирая и возрождаясь снова». Я понимала, к чему подталкивал дурман: прежде чем откликнуться на зов ангелов, стоило избавиться от дьявольских голосов — от всего, что отжило, но продолжало держать меня в этих стенах.
И наконец — будущее. Сад Богини, венец колоды. Всё равно что эликсир, полученный на последней стадии Великого делания. На карте сплетались два опасных союзника, лорд Мандрагора и леди Аконит, олицетворение самой Богини. В руках они держали пятиконечную звезду: землю, воду, огонь, воздух и эфир — идеальный баланс для любого замысла.
«Всё прекрасно. Всё странно. Всё обречено», — гласила надпись внизу.
Я ощутила, как жар прилил к щекам. Не в силах усидеть на месте, я по пояс высунулась в открытое окно. Сквозь марево топей, окружавших поместье, пробивался западный ветер. Облака сгущались.
Вероятно, гроза обрушится на Слаубери-Холл после заката — часов в восемь или девять. Я спешно спрятала колоду и собрала в стопку фолианты, которые следовало отнести в библиотеку: среди них старинным переплётом с латунными застёжками выделялась «Луна в восхождении», трактат, написанный Итаном Холуэем в конце прошлого века. Я не питала любви к прадеду, но именно с него всё началось. Он посадил зерно в болотистую почву, и семейное проклятие расцвело буйным цветом.
Стоило отдать ему должное, граф Холуэй оказался прав в одном: «Ни одно великое дело не обходится без доли безумия».
Я застыла, когда из кипы бумаг выскользнуло письмо. Без конверта, сложенное вчетверо, оно пахло дорогим табаком и корицей. Томас носил с собой крохотный мешочек и добавлял специю в кофе, добродушно посмеиваясь над слугами. Говорил, что с удовольствием делал бы за них всю работу, но это лишь добавит монеты в копилку его «варварской» репутации. Высшее общество недолюбливало Томаса Блэкторна по двум причинам: одни завидовали родству с леди Вирджинией Элмонд — известным на всю Европу медиумом, — другие же клеймили еретиком за этот факт. «Людям не угодишь, дорогая кузина, — пожимал он плечами, — поэтому даже не пытайся».
Жаль, я поздно поняла, что угождать любимой родне — не моё призвание.
Подняв письмо, я провела ладонью по шершавой бумаге. Знакомые строчки дрогнули и расплылись.
Милая Тин-Тин!
Обстоятельства задержали меня в Новом Лондоне дольше обещанного. Бабушка совсем плоха. Я договорился о её пребывании в монастыре Святой Анны; за это она прокляла меня трижды — в моменты просветлений, когда вспоминала имя ненавистного внука. По её словам, я никчёмный трус и выродок, позор семьи. Можешь представить, какие взгляды бросали на меня кроткие монахини!..
Впрочем, куда больше тяготит другое: её паства обещала следовать за Матерью Всех Душ хоть на край земли. Боюсь, они доставят беспокойство сёстрам в святой обители, и за это меня терзает совесть.
Надеюсь, дела в Слаубери-Холле идут своим чередом. Верю, что дядя скоро поправится — быть может, до моего приезда. Твоё последнее письмо было столь тревожным и путаным, что я не разобрал и половины, но скоро мы поговорим с глазу на глаз.
Знаю, ты ждёшь моего возвращения, Тин-Тин. Считаю часы до того момента, когда возьму тебя за руку и смогу утешить.
Навсегда твой,
Томас
Только он называл меня Тин-Тин. Не Дестини Вирджинией, как дядя, и не миледи Элмонд, как звала прислуга. Даже сейчас я оставалась для него девочкой, которая встречала кузена на крыльце и, забывая о приличиях, бросалась на шею, шепча в самое ухо: «Ты привёз книги?». В ответ он заразительно смеялся и говорил, что тоже рад меня видеть.
Эта радость была взаимной, как и доверие, которое связывало меня с Томасом крепкой нитью — до тех пор, пока не щёлкнули божественные ножницы.
В дверь постучали три раза.
— Миледи? — Голос Иветт был тихим, но настойчивым.
Я выпрямилась и спрятала под воротник кольцо на цепочке — мужской перстень с грозовым опалом. Расправила кружевные манжеты. Сегодня я была в белом от макушки до пят: волосы удерживал гребень-мотылёк с жемчужными бусинами вместо глаз, подол чайного платья был расшит лилиями.
— Входи.
— Ваш дядя очнулся и хочет вас видеть. — Иветт замерла на пороге и почтительно склонила голову. — Он просил передать, что это не терпит отлагательств, миледи.
Иветт всегда тщательно подбирала слова. Она была прачкой из Фенсбриджа, покорной, сообразительной и, в отличие от многих девиц, не хваталась за привилегии, как собака за брошенную кость. После того, как Слаубери-Холл опустел, она стала единственной, на кого я могла положиться — не считая немого садовника Уилфреда.
— Разумеется. — Я кивнула на огарок, пахнущий воском и ландышем. — Зажги, будь добра.
Французские свечи с деревянными фитилями ценились высоко, и потому я использовала их только в спальне. Состояние семьи таяло: дядя тратил сбережения на орден и новые приобретения в коллекцию артефактов. Другой на его месте озаботился бы приданным, будучи опекуном восемнадцатилетней племянницы, но у Ричарда Элмонда были другие планы.
— Благодарю, Иветт. — Я приняла подсвечник и позволила себе улыбнуться. — В кабинете всё готово?
— Со вчерашнего дня, миледи. Я вам понадоблюсь?
— Определённо. Но позже.
Я покинула спальню и, миновав тёмный коридор, свернула в левое крыло. Огромный особняк дышал мне в спину.
***
Слаубери-Холл покоится на холме: добровольный отшельник с покосившимся крыльцом, укрытый плащом из вилицы и окружённый топью с трёх сторон. В нём живут сквозняки, комья пыли на каминных полках и маленькие девочки, лишённые родителей. Впрочем, Дестини не считает себя сиротой — до определённого момента. У неё есть миссис Гроуз — экономка, взявшая на себя обязанности няни, — горничная Молли, кухарка Бесси по прозвищу Вторая и мадемуазель Жаклин, гувернантка, чьим манерам и едва заметному акценту Дестини учится подражать.
Как и все юные леди, рождённые при королеве-матери, она изучает арифметику, грамоту, историю, музыку, живопись — и столь же искусно скрывает свои знания в присутствии мужчин. Таковы законы общества. Дестини с иронией примеряет маску кротости: наблюдать и слушать — тоже навык, причём полезный.
Как и все члены семьи, она рано сталкивается с наследием. «Ничто не даётся просто так», — твердит дядя, и Дестини часами просиживает за фолиантами, чьи корешки покрыты символами магических печатей. От средневековой схоластики до астрологии и теургии — некоторые темы ей впрямь интересны, другие навевают скуку, в третьи девочка не верит, как в старые сказки про остров блаженных.
«Десятый раздел, Дестини Вирджиния, — голос дяди возвращает в реальность, когда она грезит наяву, — страница двести первая, начинай со второго абзаца». Его длинные пальцы нетерпеливо стучат по столешнице, рубин на перстне сияет кровавым отблеском. Она делает глубокий вдох и повторяет заученный текст. И снова. Дядя редко бывает доволен — особенно когда племянница становится старше.
«Дестини Вирджиния! — Он всегда зовёт её полным именем. — Не смей запирать дверь перед моим носом!» — Стук. Ивовая трость с железным набалдашником отсчитывает ступени. Дестини отшатывается от замочной скважины. Створка вздрагивает под напором раз, второй, третий... Тишина. Наказание последует завтра, а пока — вечер в полутьме ожидания, наедине с набросками. Угольные штрихи ложатся на бумагу, она рисует портрет в подарок кузену.
Томас появляется раз в месяц и уезжает на следующее утро, после долгого разговора с дядей. Привозит подарки, среди которых амулеты из восточных стран, подвески, кольца, камни с надписями на мёртвых языках, антикварная чернильница с набором перьев и, конечно же, книги. На исходе каждого лета — а иногда и зимы — они втроём посещают столицу.
Новый Лондон — место безрадостное. Огромный и мрачный, он напоминает выброшенное на берег морское чудище: по венам каналов бежит зелёная вода, плещется о каменные сваи, а из глоток рвётся дым, окутывая лабиринты доков и промышленные кварталы. Дестини не жалуется: она привыкла к туману и любит дыхание воды. Но больше всего — королевский театр. Библиотеки, галереи и салоны потрясают воображение, но только наблюдая за актёрами и проживая вместе с ними истории, она чувствует себя дома.
Уж точно не рядом с леди Вирджинией, окружённой толпой последователей. Взгляд слепых глаз холоден, как иней по утрам, а поцелуи бабушки сухи и пахнут смертью. Её голоса-с-той-стороны виноваты в безумии тёти Мэриан, матери Томаса, и этого Дестини не сможет простить. Никогда. Она хочет, чтобы всё сложилось по-другому, но желания — вещь зыбкая. Они редко исполняются.
Дестини хочет, чтобы мадемуазель Жаклин осталась, но та уезжает первой. Следом уходят Молли и Бесси. Старая миссис Гроуз держится до последнего, надеясь отправить воспитанницу в женский пансион, но умирает в последний день святок. Несчастный случай, споткнулась на лестнице. «Какая жалость», — произносит дядя скорбным и, несомненно, искренним тоном.
Дестини видит его насквозь — теперь это просто. Одержимость просачивается сквозь стены и растекается в воздухе. Все средства уходят на поддержку ордена Восходящей Луны; поместье превращается в склеп, где каждый играет заранее отведённую роль. Вопрос лишь в том, как поменять пьесу, не став пешкой в чужих планах.
***
Я плотно затворила двери. Иветт не станет подслушивать, я отправила её во флигель к Уилфреду, надеясь, что вдвоём они принесут необходимые запасы льда и соли. И всё же мне хотелось отсечь Ричарда от внешнего мира. Лишить свободы и власти над кем-либо. Отплатить той же монетой.
— Ты пришла. — Голос был слаб, но, увидев меня, он приподнялся. Сел, поправив подушки в изголовье кровати. Тени падали на скуластое лицо с высоким лбом и хищным носом. Кожа дяди посерела, глаза ввалились. В отросших тёмных прядях стало больше серебряных нитей.
— Вы звали, — ответила я в тон. — Как я могла ослушаться?
Он закашлялся, прижав к груди тонкие, как у скелета, пальцы. Или рассмеялся? Хрипло и глухо.
— Думаешь, что отрастила зубы, но по-прежнему боишься укусить.
— Мне это ни к чему.
В душном полумраке спальни мы могли не притворяться и сбросить маски. Я подвинула стул с резной спинкой и опустилась рядом с кроватью — на почтительном расстоянии. Ричард оценил этот жест кивком.
— Предусмотрительно. Ты и правда поумнела с тех пор, как…
— …Вы почти принесли меня в жертву, дядя. Как видите, я не жалею, что расстроила ваши планы.
— С тех пор, как сделала меня калекой, — закончил он и отбросил край одеяла. Левая нога Ричарда являла собой ужасное зрелище — даже спустя три месяца, когда трещина в большеберцовой кости должна была срастись. Лиловый отёк тянулся от колена до стопы; повязка, которую Иветт меняла каждые два дня, источала резкий запах живицы, смешанной с медным купоросом.
— Вам повезло больше, чем миссис Гроуз, — сказала я. Одному Богу известно, сколько сил я тратила на то, чтобы оставаться спокойной. Впрочем, говорить — и даже думать — о Боге под крышей этого дома было кощунством.
Ричард опустил веки, что-то обдумывая. Конечно, он искал пути спасения. Ему не к кому было обратиться за помощью: все письма Иветт передавала мне. Соратники по ордену знали о «несчастном случае», из-за которого милорд оказался прикован к постели на ближайшие месяцы — я лично позаботилась об этом, потратив часы на то, чтобы добиться совпадения почерков, — а вдовствующая графиня, великая леди Вирджиния, ничем не могла помочь старшему сыну из монастыря Святой Анны.
— Почему Томас не здесь? — спросил он наконец. Холодные серые глаза посмотрели в упор — тем взглядом, от которого я съёживалась в детстве. Но та Дестини — не я.
— Вы всё рассчитали, так ведь? — Я отзеркалила вопрос. — Томас был единственным, кого не коснулось ваше влияние. Он был слишком умным, — я горько улыбнулась. — Он был Блэкторном, в конце концов.
И не унаследовал проклятие этой семьи.
— Поэтому вы посеяли сомнение, — продолжила я. С каждым словом пальцы крепче сжимали подлокотник; спокойствие таяло, как град под летним солнцем. — Хотели отвернуть меня от того, кому я могла доверять... — Голос дрогнул и я замолчала.
— Когда-то могла, но ты больше не ребёнок, Дестини Вирджиния. Я вижу по глазам: ты всё понимаешь.
— Хватит! — Я подалась вперёд, едва не смахнув подсвечник. Тени взметнулись до потолка и бессильно опали. — Не смейте меня так называть! Не хочу иметь ничего общего с леди Вирджинией.
— Она — твоя бабка. И ты будешь почитать ту, что подняла семью с колен, как и её отец, граф Холуэй, который построил это место.
— На крови и костях! Посреди безжизненных топей, потому что на здоровой земле не взойдёт больное семя.
Я разжала пальцы, заметив дрожь. В груди немилосердно пекло, как если бы я проглотила залпом чистый кипяток.
— И всё же, Дестини… — Он сдерживал себя, признавая позицию слабого, столь чуждую для человека, привыкшего диктовать условия. — Мы всё, что у тебя есть. Вырванный с корнем цветок погибает, тебе ли не знать?
Даже сейчас он видел меня насквозь, словно зная, что часом ранее я разложила Оракул, подаренный бабкой во время последнего визита в столицу. Но поворачивать было поздно. Ночами я размышляла о многом: иногда казалось, что нанести удар будет несложно, и я наконец избавлюсь от дьявольского голоса в голове. Разве не об этом твердила карта настоящего? Однако я не могла взять на душу очередной грех: позволить Ричарду умереть и убить его — не одно и то же. Где-то глубоко под слоем горечи теплилось сострадание.
— О, я знаю. Как и то, что цветок можно пересадить на благодатную почву.
Ричард рассмеялся. Или закашлялся? Устало и сухо.
— Знаешь, что привело нас сюда? Твой страх. Ты слишком рано догадалась о предназначении… гораздо раньше, чем следовало, и испугалась величия. Прикосновения Богини, которое могло подарить тебе целый мир.
— Или смерть. Вы много лет лгали о том, что случилось с матерью. И как погиб отец. Поверить не могу, что я догадалась так поздно!..
Попытки привести Богиню в мир продолжались на протяжении десятилетий. Ричард тщательно отбирал книги, которые скармливал мне, словно птенцу, но не мог отнять любопытство. И упорство, благодаря которому я разыскала дневник тёти Мэриан, написанный до того, как та очутилась в Истхэмском приюте для душевнобольных. До того, как убила брата — моего отца.
Мою мать, Джастину Элмонд, похоронили за девять лет до этого, сразу после моего рождения. Так я оказалась на попечении дяди, не догадываясь о том, что мать не пережила ритуал, ведь она не была частью кровной линии. Никто не мог удержать в себе Трёхликую. Тела и разумы смертных — хрупкие, как стеклянная колба — не были созданы для того, чтобы вместить нечто большее, чем человеческий дух.
— В этот раз я был уверен.
Ричард смотрел мимо меня, на пляшущий огонёк свечи.
— В чём?
— В твоей исключительности. Ты была рождена, чтобы стать Ею. Вирджиния отдала зрение взамен на право жить и поклялась вернуть долг.
— Значит, я — обещанный «долг»?
Не выдержав, я встала и заходила по комнате, слишком тесной и давящей. Всё началось не восемнадцать лет назад — гораздо раньше. Сама Вирджиния Элмонд предложила себя в качестве сосуда и не справилась. Интересно, если бы не сумасшествие, настигнувшее её столь поздно, она бы явилась в Слаубери-Холл, чтобы лично провести ритуал?
Поразительно, как много случайностей — подобно звеньям одной цепи — позволили мне жить.
— Ты наша надежда, — ответил Ричард после долгого молчания. — Была ей. Мне жаль, — произнёс он с нажимом, — что ты рушишь всё, к чему прикасаешься.
— Неправда! Я хотела спасти то, что осталось, от семьи. Спасти Ричарда! Он не заслужил… — Я почувствовала, как слёзы впервые навернулись на глаза.
— Ты не ответила, что с ним.
Я взялась за ручку двери. Слова не шли на язык, ускользали, растекались солёным маревом...
— Если ты совершила или готовишься совершить нечто ужасное, Дестини, не примеряй венец святой. Будь с собой честна: ты так же безумна, как и все мы. Столь же потеряна без Её света.
— Нет! — Я выбежала в коридор и захлопнула дверь, слишком поздно осознав, что оставила подсвечник внутри.
— Безумица! — долетело вслед, словно не Ричард, а сами стены насмехались надо мной. — Что бы ты ни задумала, ничего не выйдет!.. Выйдет... — Эхо бежало следом, скаля клыки, как гончая из преисподней.
Впрочем, нет. Ада не существовало. То были псы Богини, которую не остановят ни двери, ни время.
Она придёт, чтобы забрать обещанное.
***
«Тебе нечего бояться». — Ладонь Томаса сжимает её пальцы.
«Обещаешь?»
Дестини не страшно, скорее неуютно среди разношёрстной толпы. Здесь, в анатомическом театре Королевского хирургического колледжа, уже десяток лет проводят публичные вскрытия, но сегодня всё иначе. Среди посетителей — не только студенты и профессоры, но и всякий, кто заплатил шиллинг за возможность пережить «подлинное чудо». Некий господин Ричардсон обещает показать электромагнитный двигатель, которому под силу вернуть мёртвое тело к жизни.
В воздухе звенит напряжение. Дестини незаметно вытирает пот со лба, ослабляя воротник. Конечно, в аудитории есть и другие женщины, но все они — старше пятнадцатилетней леди Элмонд, которой, по-хорошему, не стоит здесь находиться. Однако на время пребывания в Новом Лондоне она становится тенью Томаса.
Он дважды спрашивает, не передумала ли она, и Дестини качает головой. Какая-то упрямая сила влечёт её ближе, когда в зале повисает тишина и человек за кафедрой начинает говорить — так пылко, что мурашки бегут по коже.
Он говорит о природе гальванизма, что «открывает перспективы для блага всего человечества». Говорит о приборе, состоящем из сотен серебряных и цинковых пластин, к которому подсоединены металлические стержни. О проводимости минерального раствора и необходимости надрезов для доступа к нервным окончаниям. Наконец, вспоминает Закон об убийстве, который позволяет использовать тела казнённых убийц для врачебных экспериментов.
Он — этот господин Ричардсон, высокий и крепкий, больше похожий на портового грузчика, нежели на учёного — всё говорит, и люди слушают.
Женщины ахают, когда тело Джеймса Фостера, повешенного четверть часа назад, заносят в зал.
«Вы готовы узреть?..»
Дестини крепче сжимает руку Томаса.
Металлические дуги касаются лица, и челюсть убийцы начинает дрожать, как от озноба. Черты искажаются, правое веко ползёт вверх, открывая мутный глаз. Кто-то взвизгивает, когда кулак Фостера взлетает вверх и всё тело сотрясается в конвульсиях.
…Дестини приходит в себя под моросящим дождём. Томас, обнимая её за плечи, ведёт к дилижансу.
«Прости меня, Тин-Тин».
Но Дестини оглушена отнюдь не хаосом, не чужими криками и не страхом, что вьётся над толпой ядовитым туманом. Внутри всё разрывается от невысказанного чувства. Должно быть, так античные мыслители определяли катарсис, «разряжение души».
«Теперь я понимаю, почему ты хотел быть здесь».
Она поднимает взгляд на кузена и чувствует неодолимую тягу обнять его за шею, как в детстве.
Помимо прочего мистер Ричардсон твердит об излечении электрическим током, и его слова повторяются эхом в голове. Это значит, что у тёти Мэриан есть шанс: если она выздоровеет, то вернётся к сыну. И потому Дестини никогда не осудит Томаса. Ради близкого человека она согласна на всё. Даже если это «всё» идёт вразрез с божьими законами.
***
В кабинете меня ждал Уилфред — верным стражем, немой статуей. Он показал жестами, что принёс всё необходимое и наполнил купель раствором. Достав из ящика стола мешочек с серебряными шиллингами, я передала его садовнику. Низкий лоб Уилфреда разгладился. Он поклонился, прежде чем выйти, уступив дорогу служанке.
— Иветт, будь добра, отнеси милорду чай. Его снова беспокоят боли в ноге.
Маковый настой с добавлением валерианы и ромашки я делала сама. Каким бы привлекательным ни казался экстракт белладонны, я отбросила эту идею. Даже после всех поступков Ричарда во мне оставалось детское, болезненное желание ему угодить.
— Иветт? Ты меня слышала?
Всё, чего мне хотелось, — остаться ненадолго одной перед встречей с Томасом.
— Но миледи… Вы в порядке?
Она смотрела на меня со смесью тревоги и глубинного, животного страха. Должно быть, после разговора с дядей я не успела прийти в себя. Бог знает, что плясало в глазах.
— Делай что велено. А после — возвращайся.
Я всегда была добра к ней, с самого первого дня, потому что никого кроме Иветт у меня не осталось, но сейчас испытала жгучую злость, вспомнив минуты, когда она медлила или упоминала вскользь, будто я говорю о себе в третьем лице. Что за вздор!
— Да, миледи.
Когда служанка выскользнула за дверь, я прижалась лбом к оконному стеклу. На висках выступил пот. Отступать нельзя. Сизая туча приближалась, заслонив собой половину неба.
«Считаю часы до того момента, когда возьму тебя за руку…»
— Минуты, Томас, — произнесла я одними губами. — Остались минуты.
Я избавилась от платья, стеснявшего движения. Подвязала нижнюю юбку и закатала рукава сорочки до локтей, на мужской манер.
Миновав галерею, идущую вдоль западной стены, я толкнула дверь и оказалась в тесной комнате — пустой, если не считать купели и стола, накрытого белой льняной тканью, под которой угадывались контуры человеческого тела.
— Я всё ещё жду, Томас. Пора возвращаться.
***
***
В его глазах застыло удивление. С пальцев капает кровь.
С ладоней Дестини — тоже. Тёмная, цвета гранатовых зёрен, она стекает по бороздкам жертвенного ножа.
Пелена уходит с глаз, и Дестини падает на колени, выпуская костяную рукоять. Подхватывает голову Томаса, проводит липкими пальцами по волосам. Что-то шепчет, гладит по щеке, касается губ, словно пытаясь задержать струйку крови, но всё напрасно.
Дестини совершает ошибку — непоправимую, худшую из всех, — и теперь осознание рвёт на части. Она и впрямь лишилась разума, поверив словам дяди, а не Томаса, который хотел спасти её из Слаубери-Холла, а вовсе не предать по наказу Вирджинии. Она собственными руками уничтожила то, что любила — тот свет, что держал на плаву, — и теперь Дестини тонет во мраке, зная, что застывший взгляд будет сниться ей каждую ночь.
Голубые глаза Томаса, чистые и мёртвые, останутся с ней навсегда.
***
Я потянула за край белоснежной ткани.
— Здравствуй. — Пальцы коснулись ледяной щеки. Глаза Томаса были закрыты, лицо безмятежно. По коже расползлись грозовые пятна.
Слёзы подступили к горлу. Я опёрлась о край стола, почуяв слабость в ногах. Сделала глубокий вдох. Выдох. Глупо молить о прощении мертвеца, но хотелось упасть на колени, как в тот день, и горько оплакивать то, что я посмела забрать. У него. У нас.
Раскат грома ударил набатом.
— Прости меня. Скоро всё кончится. — Или начнётся?
Я дёрнула рычаг: лабораторный стол накренился, и тело Томаса почти целиком погрузилось в раствор сульфатов. Хлынувшая наружу вода намочила туфли. Дрожа, я распахнула настежь окно высотой в человеческий рост и едва удержала створку. Шагнула на карниз, чтобы проверить, надёжно ли закреплены тросы, ведущие к громоотводу.
Сегодня высокий штырь на крыше галереи служил приёмником: он был связан с сетью проводников, ведущих к главному инструменту — вилке Лазаря. Пусть у меня не было медицинского образования — или химического, как у моего отца, — но три года после визита в Королевский колледж я изучала возможности, о которых говорил мистер Ричардсон. Прочла множество работ, включая опубликованные отчёты Джованни Альдини и Эндрю Юра, проводивших похожие опыты в университетах Болоньи и Глазго.
Лаборатория отца, стоявшая запертой после его смерти, сослужила добрую службу. После того, как дядя сломал ногу, я перестала скрывать свои визиты во флигель, где до сих пор ощущалось присутствие Кристофера Элмонда — таким, каким я его запомнила. Но эти моменты светлой тоски по утраченному быстро сменялись яростью. Гневом за то, что мы не могли просто жить — как все нормальные семьи. Без крови на руках.
Я вздрогнула, когда первая молния ударила в старую иву на островке, в сотне ярдов от Слаубери-Холла, и поспешила вернуться к Томасу. Вытерла ладони, прежде чем взяться за вилку Лазаря, ручки которой были защищены от проводимого тока. В груди жгло до боли, до сорванного дыхания, когда я опустила рогатый венец на лоб Томаса и присоединила еще одну трубку к сердечной мышце.
«И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами…»*
От следующего раската заложило уши. Мелкие градины посыпались на пол.
Кому я могла молиться, если не Богу, который не услышит убийцу? Трёхликой? Или бездушной науке?.. Кому я могла предложить раскаяние? Только Томасу.
Я поспешно сдёрнула цепочку, оставив на шее горящий след, и вернула перстень на мужскую руку. Переплела свои пальцы с холодными пальцами Томаса. Живое — к мёртвому.
Навсегда мой, ведь так?
В следующий миг всё озарила вспышка. От удара молнии брызнули осколки черепицы, посыпались стёкла.
«...и пошлет Он гром и дождь, и вы узнаете и увидите, как велик грех, который вы сделали пред очами Господа».**
Ангельские трубы пропели; настал черёд эликсира.
Сад Богини должен расцвести.
***
— Миледи? — Надо мной склонилась Иветт. Бледная, промокшая до нитки. За стенами бушевал ливень. Оконные створки скрипели и хлопали, отбрасывая занавеску, как порванный парус.
Я пошевелилась и застонала. Под рукой хрустнуло стеклянное крошево: вдоль предплечья тянулась струйка крови.
— Что... — Сев и попытавшись унять головокружение, я огляделась по сторонам. — Ничего не вышло, нужно еще!..
— Миледи, пожалуйста! — Голос Иветт прервал мой бессвязный шёпот. Она ухватила меня за подол, обвила руками за талию, когда я на четвереньках поползла к Томасу, по-прежнему бездыханному. — Остановитесь, умоляю! Вы навредите себе. Уже навредили!
— Пусти сейчас же! — Крик слился с новым раскатом, который звучал глуше предыдущего. Гроза отступала. — Нет... Нет, только не сейчас!
Я с силой оттолкнула служанку, но та не желала сдаваться, хватая меня за руки, за волосы, за край сорочки... Поскользнувшись на мокром полу, мы снова упали. Порезанное запястье пронзила боль.
— Прошу, миледи, одумайтесь, — губы Иветт шевелились в дюйме от моего лица, — вам нужна помощь. Ради всего святого!.. Мы здесь, чтобы помочь вам.
— Мы?
Я отшатнулась и отползла к стене, прижимая руку к груди. Снова липкое на пальцах, тёмное на белом... Я различила силуэт на пороге. Стукнула трость.
«Не смей запирать дверь перед моим носом!»
Я съёжилась на миг.
— Что ты сделала, Иветт? — Голос был чужим, хриплым. По лицу бежали крупные капли.
— Я видела, как вам плохо, миледи. Я хотела помочь! Вам и милорду Элмонду. Я лишь хотела...
— Ты предала меня.
Внутри всё сжалось в комок, как если бы я шагнула в бездну с утёса. Маленькая паршивка не просто нарушила приказ, не напоив Ричарда снотворным, но помогла ему добраться до кабинета. В одиночку — даже с верной тростью — он не прошёл бы и дюжины шагов.
— Девочка всё сделала правильно. — Дядя держался за стену, щурясь, как подслеповатый филин. Ветер путал волосы и раздувал полы халата. — В отличие от тебя.
Он двинулся к Томасу.
— Стойте!
Надежда ещё оставалась. Кто окажется быстрее? Калека со сломанной ногой? Или безумица, которой отчаяние придавало сил?
Первой оказалась Иветт. Электрический разряд прошёл сквозь тело, стоило девчонке опустить руки в раствор, чтобы достать вилку. Ещё одна ветвистая молния ударила в громоотвод, посыпались искры. Служанка упала и больше не издала ни звука.
Я поднялась на ноги, держась за стену, как и дядя.
— Ни шагу больше! — Дождь стихал, тучи на небе таяли, и в этой полумёртвой тишине мой голос прозвучал особенно громко.
Мы замерли друг напротив друга, словно противники на дуэльном поле. Два сломанных рыцаря, слишком уставшие для того, чтобы сделать следующий шаг.
— Ты наивно верила, что этот спектакль, — он обвёл взглядом комнату, — что-то исправит? Эти игры в науку, — Ричард с трудом сдержал кашель, — игры в Бога, если тебе угодно, всё равно что детская возня с куклами. Даже сейчас тебе не хватает смелости, Дестини Вирджиния. Ты отрицаешь содеянное, хотя результат — прямо перед тобой.
— Он ваш племянник. Вы потеряли брата, сестру... и не чувствуете вины?
— Мальчишка Блэкторн взял слишком много от отца, хотя Вирджиния его любила — по неясной причине. — Ричард усмехнулся. — Не я должен испытывать вину, дорогая.
— А Иветт? Миссис Гроуз? — Я понимала, что всё бесполезно. Просто тянула время, рисуя за спиной знак призыва — собственной кровью на белой стене. В конце концов, терять было нечего: ритуал свершится — в другом месте, в другое время. На моих условиях.
— Пешки на доске падают. Король и королева остаются. — Даже в момент телесной слабости он был полон гордыни. Ещё одна фамильная черта, знакомая мне, к вящему сожалению.
Палец дрогнул, смазав священный огонь в середине круга, но это уже не имело значения. На стене алым бутоном распустился Строфалос: печать Трёхликой в виде свернувшейся лабиринтом змеи. Остался последний штрих.
Глаза Ричарда расширись. Один неловкий шаг — и он оказался на коленях, выронив трость. Я улыбнулась.
— Всё верно. Пешки падают.
Проведя пальцем по запястью, я поставила финальную точку в самом центре. Земля, вода, огонь, воздух и эфир. Мне не требовалось звать Богиню вслух; на дом опустилась тишина, растворяя в себе небо, ветер и последние капли дождя. Не осталось ничего — только я и Она посреди лунного хаоса.
«Возьми обещанный долг и дай исполнить желание. Тело и воля — поровну».
Тени заинтересованно качнулись. Мрак, сгустившийся подобно древесной смоле, смотрел шестью глазами.
«Я не сгорю, как прочие. Я уже достаточно безумна».
Три чёрных рта улыбнулись — и растаяли.
Плеск воды заставил меня моргнуть. Посреди комнаты стоял Томас: его пальцы подрагивали, дыхание с хрипом вырывалось из лёгких.
— Томас?
Он сделал неверный шаг, затем ещё один... Дошёл до Ричарда и быстрым движением, не колеблясь, свернул ему шею.
Я могла остановить его. Чужая сила текла по жилам: я чувствовала Её внутри, но по-прежнему управляла своим телом. И каким-то непостижимым образом моя воля управляла Томасом — как марионеткой.
Приблизившись, я мягко дотронулась до его плеча. Голубые глаза, чистые и мёртвые, смотрели с невыразимой тоской.
— Мне очень жаль. — Я провела пальцами по мягкими кудрям. — Прости, если сможешь... за всё.
«И спасибо, что пытался помочь».
— Я люблю тебя, Томас. — Потянувшись вперёд, я обняла его за шею. Всё равно что статую из холодного безучастного мрамора.
Я заслужила участь произнести эти слова в пустоту, раскачиваясь в странном танце, в окружении сонма теней. Внутри меня зрело то, что однажды вырвется наружу: такова судьба Дестини Элмонд.
Впрочем, я — не она. Давно перестала быть. Та девочка с книгами и смешными ямочками на щеках ушла вслед за Томасом. Кончилась, как гроза. Сквозь разлом в крыше виднелся край неба, без малейших шрамов и швов, пронзённый лишь серпом Луны.
«Всё прекрасно. Всё странно. Всё обречено».
Падение дома Элмондов началось не с меня, но я приведу его к возрождению. Чего бы это ни стоило.
Автор: martletfae
Источник: https://litclubbs.ru/writers/9376-nesuschaja-svet.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: