В ту осень степь будто затаилась. Воздух был сухой и колкий, а по дорогам всё чаще мелькали чужие всадники, разнося тревожные вести. В 1773 году имя Пугачёва звучало в станицах то как угроза, то как надежда. Где-то казаки бросали посты и уходили к «государю Петру Фёдоровичу», где-то вспыхивали стычки, а крепости одна за другой сдавались или оказывались в осаде. Но Верхнеуральская (тогда ещё Верхнеяицкая) крепость держалась.
Казаки Верхнеуральской станицы собирались у крепостной стены, переговаривались негромко, хмуро поглядывали в сторону степи. Среди них были и те, кого когда-то перевели сюда из Уфы и Самары, и местные, выросшие на пограничной службе. Они знали: их станица — не вольная община, сложившаяся сама собой на берегах Яика, как у яицких казаков. Верхнееяицкая с самого начала была частью большого государственного замысла. С 1748 года, когда Военная коллегия Сената оформила Оренбургское казачье войско, такие крепости и станицы становились звеньями единой цепи — Оренбургской пограничной линии, что тянулась через степи от устья Яика до Звериноголовской крепости, защищая юго-восточные рубежи империи.
В отличие от Яицкого войска, где издавна жил казачий круг и выборный атаман, оренбургские казаки с первых дней подчинялись централизованному управлению. Их служба была чётко прописана: держать кордон, сопровождать караваны, отражать набеги. Сюда отправляли людей не ради того, чтобы дать им убежище от закона, а ради того, чтобы они стояли на страже. За это государство давало надел и хлеб, но взамен требовало верности и дисциплины. И присяга для верхнеяицких была не пустым звуком.
Атаман станицы, Гавриил Петрович, был человеком суровым и неторопливым. Он помнил, как в молодости вместе с другими казаками отбивал набеги, как тянули службу на дальних форпостах, как зимой степь становилась особенно беспощадной. Когда к крепости прискакал гонец от пугачёвцев, атаман выслушал его внимательно, не перебивая. Посланник громко зачитывал «царские» грамоты, сулил волю, обещал покарать воевод и сборщиков, звал казаков к себе. А потом выжидательно оглядел собравшихся.
— Мы не яицкие казаки, — спокойно ответил Гавриил Петрович, и его голос прозвучал так, что его услышали все. — У яицкого своего уклада, у них свой круг и свои решения. А мы — оренбургские. Нас сюда государство поставило границу держать, и мы присягу давали. Не для того мы на этих рубежах стоим, чтоб при первой тревоге бросать посты.
Среди казаков не было единодушия. Молодые, горячие, те, кому особенно тяжело давалась долгая служба и строгая дисциплина, слушали посланца с живым интересом. Степан Косой, казак лет двадцати пяти, даже шагнул вперёд:
— А разве нам воли не хочется? Разве не устали мы от вечных разъездов, от того, что начальство распоряжается каждым нашим шагом? У яицких — свой круг, сами решают, кому служить!
Старый Трофим, казак с лицом, иссечённым ветрами и временем, посмотрел на Степана без злобы, но твёрдо:
— Воля разная бывает. У яицких воля — это самим выбирать, когда служить, а когда нет. А наша воля — в том, чтобы знать свой долг и его исполнять. Ты подумай: если мы сейчас ворота откроем да к Пугачёву уйдём, кто степь держать будет? Кто караваны от набегов защитит? Кто наших жён и детей укроет, если орда пойдёт? Мы здесь не ради себя стоим, а ради тех, кто за нашими спинами.
Сход закончился без криков и драк. Но напряжение висело в воздухе, словно перед грозой. Люди расходились по домам, и каждый оставался наедине со своими мыслями.
Уже через несколько дней стало ясно: пугачёвцы не собираются оставлять крепость в покое. Отряд мятежников подошёл ближе, разбили лагерь на горе Извоз, и всю ночь там горели костры. Защитники крепости не смыкали глаз: на валах дежурили караулы, пушки были заряжены, порох и свинец берегли, но держали наготове. Все знали: утром может начаться штурм.
Утром комендант крепости Ступишин распорядился так, чтобы со стороны, казалось, будто гарнизон куда больше, чем на самом деле: на стенах расставили чучела в солдатской форме, переставляли их с места на место, создавали видимость большого скопления людей. А казаки тем временем готовились к обороне по-настоящему: проверяли укрепления, прикидывали, откуда враг может ударить сильнее всего.
Пугачёв провёл на горе Извоз всю ночь, но утром снялся с лагеря и ушёл к Карагайской крепости. Позже ходили разные слухи: кто-то говорил, что у самозванца была ранена рука и он временно не мог вести активные действия, кто-то — что он разглядел силу крепости и не решился на штурм. Но верхнеуральские казаки знали цену своей стойкости: они не дрогнули, не поддались на посулы, не предали присягу.
И пусть крепость формально не подверглась штурму, для её защитников эти дни стали настоящим испытанием. Они были готовы сражаться до конца, потому что понимали: их служба — это не просто повинность, а смысл их жизни здесь, на краю освоенных земель. Их верность долгу была не слепой покорностью, а осознанным выбором людей, которые знали, что порядок на этих суровых рубежах держится на дисциплине, на чёткой службе, на верности присяге.
Шли годы. В 1781 году крепость получила статус города, а позже, после подавления восстания, река Яик по воле императрицы Екатерины II была переименована в Урал, и Верхнеяицкая крепость стала Верхнеуральской. В память об тех тревожных днях на горе Извоз поставили часовню, и каждый год 8 мая из города сюда шёл крестный ход.
А в 1840 году все поселенцы Верхнеуральского уезда, за исключением крепостных, были записаны в казаки и определены в полки Оренбургского казачьего войска. Вскоре Верхнеуральск стал центром второго отдела этого войска — ещё одно подтверждение того, насколько прочно станица была связана с государственной военной структурой.
Но в памяти людей оставались не административные перемены, а тот выбор, который сделали казаки в тревожную осень 1773‑го. Вечерами, когда степь затихала и над рекой поднимался туман, старики по-прежнему рассказывали молодым, как они ждали штурма, как держали оборону, как не пошли за Пугачёвым, хотя слова его и звучали заманчиво. И в этих рассказах не было бахвальства — лишь спокойная уверенность людей, которые выбрали верность присяге и защиту родного края.
— Наша служба такая, — говорили они, глядя вдаль, туда, где степь сливалась с небом. — Мы не для бунта здесь, мы для порядка. И пока мы на посту, граница стоит.