Весь декабрь и начало января были капризными. Слякоть, дождь, смешанный со снегом, превращали дороги в грязевые реки, а воздух был влажным и промозглым. Но после Рождества, словно по чьему-то злому умыслу, ударили морозы. Не просто холода, а настоящие, лютые, такие, что дышать было больно. Каждый вдох резал лёгкие, обжигал ноздри ледяным огнем. Старики только качали головами и тихонько приговаривали: «Видать, крещенские морозы решили прийти пораньше. Не к добру это». Подслеповатые оконца в землянках разукрасились причудливыми узорами. Невидимый мастер, словно играя, рисовал на стекле то ветвистые деревья, то диковинных птиц, то целые сказочные замки. А на рассвете иней ложился на изгороди так густо, что они превращались в заснеженные кружевные шали, сверкающие в первых лучах солнца.
Работы в колхозе в эти стылые дни было немного. Основная забота – обиходить десяток коров, что стояли в наспех сколоченном за лето сарае. Их, для рассветовцев, привезли аж из самой Вологодской области, и теперь они были главной ценностью. Ещё перебирали семенное зерно в землянке, которая пока служила складом. Настя и ещё четверо девчат продолжали осваивать хитрую науку управления трактором. Маша же, за неимением хоть какой-то подходящей обуви сидела в землянке. Её старые валенки сгорели вместе с домом и выйти на улицу, было не в чем. Мать и старшая сестра, уходя на работу по наряду – кто на ферму, кто на заготовку камыша для кровли крыши в ещё одном строящемся сарае, в котором планировали разместить поросят — оставляли её одну. Она, прибравшись в своём нехитром жилище, где пахло землёй и сушёными травами, садилась к маленькому, затянутому инеем оконцу, дула на него, и в оттаявший кружок смотрела на преобразившуюся от снега деревенскую улицу. Белые сугробы покрывали крыши землянок, превращая их в сказочные домики. Дым из печных труб поднимался вверх тонкими, извивающимися струйками, словно нити, связывающие землю с небом. Маша глядела, как по заснеженной дороге, утопая в сугробах, бредут односельчане — кто с вёдрами к колодцу, кто с вязанкой дров к дому. Порой мимо пробегали ребятишки, звонко смеясь и бросая снежки; их румяные щёки горели на морозе, а шапки сбивались набок от беготни. Она невольно улыбалась, вспоминая, как сама так же носилась по деревне, давно, когда не было войны и был жив отец. За окном медленно опускались тяжёлые хлопья снега, застилая следы на дороге, заметая тропинки. В землянке было тепло от небольшой печки, которую мать натопила с утра, но всё равно по углам прятались островки холода — там, где стыки досок плохо законопатили. Маша подбросила в огонь пару щепок, прислушалась к их трещанию и снова повернулась к окну. Вдалеке, на дороге, мелькнула фигурка Аньки Гоштыной — та шла, кутаясь в шаль, с ведром в руке. Видно, мать послала к колодцу за водой. Маша вздохнула: ей бы тоже хотелось быть там, на улице, бегать и громко смеяться, а не сидеть взаперти из‑за того, что нет обуви. Но что поделать — деньги на новые валенки появятся не скоро, а пока приходилось мириться с жизнью затворницы. Она взяла с полки книгу с обгоревшими по краям страницами. Нашла её там, где когда-то была изба-читальня, и попыталась читать. Настя помаленьку вечерами учила её грамоте. Но буквы она знала ещё не все, поэтому из этой затеи ничего не вышло. Вдруг дверь скрипнула, и в землянку ввалилась сестра, стряхивая снег с платка.
— Ну и морозище! — выдохнула та, хлопая рукавицами. —Маш, глянь, что я принесла! — Она достала из-за пазухи маленького воробья.
— На дороге сидел, видно, от такого мороза летать не смог, а я его подобрала. Будет теперь тебе с кем поговорить, пока сидишь тут взаперти, — улыбнулась сестра, осторожно протягивая Маше дрожащую птичку.
Маша ахнула и бережно приняла воробышка в ладони. Она прижала его к груди, стараясь согреть.
— Ох, бедный… — прошептала она. — Ничего, не бойся, у нас кошки нет, тут тебя никто не слопает.
Воробей, словно услышав её, приоткрыл один глаз, чуть расправил крылья. Маша осторожно погладила его по спинке.
— Надо крошек ему дать.
Настя кивнула и полезла в ящик, где хранилась половина буханки хлеба. Отломила крохотный кусочек и раскрошила его перед воробышком. Тот, сделав несколько неуверенных шагов, начал клевать крошки.
— Смотри-ка, оживает! — обрадовалась Маша. — Ничего, перезимуем.
— Я сейчас пообедаю и на занятия побегу, — сказала Настя. — Дядя Гриша обещал, что сегодня будем пробовать самостоятельно ездить на тракторе. Ой, Манечка, страшно мне чего-то.
— Да ты не бойся, — ободряюще сказала Маша, не отрывая взгляда от воробья, который всё увереннее клевал крошки. — Ты же говорила, что дядя Гриша тебя хвалит, говорит, что ты быстрее всех всё запоминаешь.
Настя улыбнулась, но в глазах всё равно читалась тревога. Она сняла верхнюю одежду, повесила на гвоздь у входа, потом подошла к печке и протянула замёрзшие руки.
— Ох, и пробирает же! — вздохнула она. — В сарае коровы мычат, хоть бы не перемёрзли бедолаги.
Маша осторожно пересадила воробья на полку рядом с печкой — там было теплее. Птица, похоже, уже отогрелась: она распушила пёрышки и тихонько зачирикала.
— Смотри-ка, — улыбнулась Маша, — уже поёт! Значит, поправится. Будем его кормить, а весной — выпустим. Назовём его… Снежок?
— Хорошее имя, — кивнула Настя, открывая чугунок с похлёбкой.
Наскоро похлебав из миски, она снова набросила свою заплатанную в нескольких местах фуфайку и убежала.
Вернулась обратно поздно вечером, когда Ольга была уже дома, и хлопотала у печки. Она тяжело опустилась на лавку, откинув на плечи платок, с которого градом посыпались снежинки.
— Ну и денёк! — Настя встала и подошла к печке, потёрла руки.
Ольга подала ей миску с похлёбкой.
— Дядя Гриша сегодня такой сердитый был! Представляете, Полька, чуть трактор не угробила. А он у нас и так, будто старый дед, кашляет.
— Да ну? — Ольга оторвалась от печки, вытирая руки о передник. — И что ж она наделала?
— Да перепутала педали, газ с тормозом, — вздохнула Настя, зачерпывая ложкой горячую похлёбку. — И чуть в дерево не врезалась, хорошо, что в сугробе застряла. Дядя Гриша аж побелел. Кричал, что мы ему технику угробим, а где он новую возьмёт в военное‑то время… Но потом отошёл, сказал, что главное — никто не пострадал.
— А ты ездила самостоятельно? — спросила Маша.
— Ездила, — улыбнулась Настя. — Сначала коленки дрожали так, что, казалось, педаль сама подпрыгивает. А потом вроде бы разобралась: газ — плавно, руль — чутко, тормозить — заранее. Дядя Гриша всё ворчал, но в конце кивнул одобрительно. Сказал, что я трактор чувствую. А ещё, сказал, что через месяц повезёт нас в райцентр, экзамены сдавать, и права получать.
— Ну дай-то Бог, — улыбнулась Ольга. — А мне сегодня повезло, — произнесла она и загадочно улыбнулась.
— В чём? — хором, не сговариваясь, спросили дочери.
— Из Виноградовки торговка в село приходила, шерсть овечью на картошку меняла. Так я на ведро выменяла полмешка. Прялку у Никитичны возьму, ниток напряду, носков и чулок навяжем, что себе оставим, а что, может, продать удастся.
— Мам, — Настя посмотрела на мать. — У нас ведь и так картошки мало, что весной сеять будем?
— Ничего, — махнула рукой Ольга. — Кожуру с глазками соберём, прорастим, а весной посадим. Деньжата то нужны. Да и ходить скоро совсем не в чем будет.
— Мам, а научи меня прясть. Я помогать буду, — проговорила Маша.
Ольга с теплотой посмотрела на младшую дочь:
— Научу, и прясть, и вязать. Материал появится, и шить научу.
Настя, доев похлёбку, отодвинула миску и потянулась:
— Ох и умаялась я с этим трактором
— Ложиться давайте, — проговорила Ольга. — Чего зря масло в коптилке переводить. Поели, и с Богом на боковую. Завтра вечером шерстью займёмся. Промоем, как положено, потом чесать будем.
Настя зевнула, потянулась ещё раз и встала из‑за стола. Маша, до этого молча сидевшая в углу и слушавшая разговор, тоже поднялась.
— Мам, а откуда у Никитичны прялка? Их же дом тоже сгорел. — спросила мать.
— Она у неё в сарае была, сарай то у Алёхиных целый остался, не сгорел.
Ольга задула коптилку и приоткрыла печную дверцу, слабый свет из которой заплясал по стенам причудливыми тенями. В землянке стало тихо, только изредка потрескивали угли да где‑то за стеной скреблась мышь.
Маша, уже улегшись на лавку, накрытую старым стёганым одеялом, вдруг спросила:
— Мам, а правда, что в райцентре магазины есть? И хлеб продают не по карточкам, а просто так?
Ольга вздохнула, поправив платок на голове:
— Враньё это, дочка. Где ж сейчас просто так что‑то продадут? Карточки везде, да и то не всегда достанешь. Но в райцентре хоть выбор побольше: соль, спички, иногда сахар бывает. Да и газеты там свежие привозят, новости люди знают.
Настя, устроившись на другой лавке рядом с сестрой, прошептала:
— Вот поеду экзамены сдавать, всё узнаю. Тогда тебе, Машка, расскажу, что правда, а что нет.
— Вот когда поедешь, — мягко перебила её Ольга. — Тогда и поговорим. А сейчас — спите. Завтра день не легче сегодняшнего будет.
В землянке воцарилась тишина. Ольга ещё какое‑то время сидела у печи, глядя на угасающие угли и думая о том, как прокормить дочерей, где достать хоть немного ткани на обновки и удастся ли продать носки, когда они их свяжут. Война выматывала, забирала силы, но жизнь продолжалась — и нужно было цепляться за каждую возможность, за каждый шанс.
(Продолжение следует)