Я выдержала тяжелый взгляд Еремея. Он пронзал меня насквозь, словно пытаясь отыскать в глубинах моей души слабость и страх.
- Замуж не напасть, как бы замужем не пропасть. Иди с Богом, Еремей, а мы сами разберемся. И с ведьмами, и с нашими силами, - мой голос даже не дрогнул.
Мужчина ничего больше не сказал. Его глаза еще некоторое время прожигали меня насквозь. А затем он прошел между нами, растолкав плечами, и направился к калитке.
Гликерия, все это время стоявшая как вкопанная, шумно выдохнула:
- Ничего себе дела… Вот это история закручивается…
И в этот момент снова раздался тот же жутковатый, протяжный вой. Он поднялся откуда-то из глубины леса, пронесся над крышами домов, завыл в дымоходах и замер в самом центре двора, пробирая до костей. На этот раз вой был ближе, острее, пропитанный какой-то зловещей радостью. Я схватила подругу за руку.
- В дом! Быстро!
Мы вихрем метнулись к двери и заскочили в коридор. Гликерия принялась лихорадочно запирать все замки, а я бросилась в комнату, где прильнула к окну.
По дороге шли три женщины. Они завернули в наш двор, и их силуэты на мгновение скрылись за густыми кустами сирени. И тут же раздался стук. В кухне глухо зарычала Тина.
Я вернулась к двери и, глядя на замершую Гликерию, спросила:
- Кто? – на удивление мой вопрос прозвучал ровно, хотя внутри все дрожало.
Из-за двери раздался насмешливый голос:
- Гости, милые. Поговорить нужно.
В этот самый момент, небо разорвал ослепительный, мертвенно-белый всполох. Следом за ним, с оглушительным рыком, обрушился грохот грома, сотрясший дом до самого фундамента.
- В такую погоду по гостям не ходят! – громко произнесла я.
Голос из-за двери изменился. Исчезла наигранная вежливость и теперь это от него кровь стыла в жилах.
- Отдадите семена, девочки и мы отпустим вас на все четыре стороны. Живыми и даже целыми... А если нет… - пауза была наполнена таким глубоким, всепоглощающим злом, что даже Тина в кухне затихла. - Жизни вам здесь не будет. Вернее… это будет ад.
- Женщины, идите домой! – не выдержав, рявкнула Гликерия. - Последний раз вам повторяю - никаких семян вы не получите! И не смейте угрожать!
Высказавшись, она схватилась за сердце и, закатив глаза, прижалась спиной к стене.
Ей не ответили. Жуткая, давящая тишина, нарушаемая лишь порывами ветра, вновь накрыла дом. И тут послышался едва слышный шорох, возникший прямо в стенах дома. Он полз по полу, поднимался к потолку, становился все громче, настойчивее, превращаясь в тысячу тонких, царапающих звуков, словно тысячи невидимых когтей скреблись по всем поверхностям одновременно. Деревянные балки стонали, половицы скрипели, а в старом буфете начало позвякивать стекло в дверцах. Пронесся ледяной сквозняк. Он возник ниоткуда, пронзительный, пробирающий до костей, хотя все окна и двери были плотно закрыты. Холод был таким неестественным, что, казалось, вытягивал тепло не только из воздуха, но и из самого тела. Следом за ним в воздухе появился отвратительный запах сырой земли, прелых трав и чего-то сладковато-приторного, словно гниющие цветы, смешанные с ароматом старого кладбища.
И в тот же миг старинный кованый подсвечник, стоявший на комоде, с грохотом упал на пол, подняв облачко пыли. А на улице начался настоящий ливень. Он барабанил по крыше и стеклам с такой яростью, будто сама природа пришла в бешенство. Молнии теперь били почти непрерывно, освещая комнаты мертвенным светом. Чужое невидимое присутствие ощущалось, как лезвие у горла.
Внезапно скрипнула дверца чердака, и на пол мягко спрыгнул Трофим. Домовой огляделся, его взгляд скользнул по опрокинутым вещам, по дрожащим стенам, по мерцающим теням, что еще цеплялись за углы. Он покачал головой и с улыбкой произнес:
- Так дело не пойдет… В своем доме я не позволю такому твориться. Здесь мой покой, и покой тех, кто под моей защитой.
Подняв руки, Трофим резко хлопнул в ладоши. Воздух между его ладонями вспыхнул, высекая сноп золотистых искр, которые, рассыпаясь мириадами крошечных огоньков, полетели по комнатам, оседая на стенах, на полу... С каждым мерцающим огоньком давящий холод отступал, а смрадный запах рассеивался.
- Ну-ну… все, успокойся, - повелительно произнес домовой. - Тише, тише… Гони от себя чужое.
И дом, словно живое существо, откликнулся. По нему прошла дрожь, будто он сбрасывал с себя гнетущую тяжесть чужой воли. В воздухе все еще витали остатки золотистых искр, а вокруг воцарилось умиротворяющее спокойствие. Лишь шум дождя за окном напоминал о бушующей снаружи стихии, которая теперь казалась совершенно безобидной.
Стараясь не пялиться на красавчика-домового, я сказала:
- Спасибо за помощь.
- Да не за что, - отозвался он низким, бархатистым голосом. - Это ведь мое дело, дом успокаивать и от всякой нечисти оберегать.
Трофим развернулся и направился в сторону кухни. Мы, словно зачарованные потянулись следом. Домовой окинул комнату взглядом своих красных глаз и недовольно прищурился.
- А чтобы колдовство мое еще лучше работало, нужно порядок навести. Живете в бардаке, и не стыдно!
- Так получается, у тебя сила такая, что ты нам помогать с легкостью можешь? - спросила Гликерия, проигнорировав его замечание.
- Могу. Но только в доме, - ответил Трофим. - А Платон, тот в бане. Раньше, когда нас трое было, мы кольцо могли защитное создать, и весь двор под нашим контролем был. Ни одна живая тварь без спросу не ступила бы на эту землю. Только теперь… нет Тихона. И мы разделены.
Слова домового прозвучали с легкой грустью, почти тоской, и на его красивом лице промелькнула тень.
- Кто такой Тихон? – с интересом спросила я.
- Дворовой. Когда Агафья ушла, ведьмы запечатали Тихона прямо в землю. Он был сердцем нашего двора, тем, кто связывал нас воедино. С тех пор дворовой на кладбище и мается. Удерживает его это проклятое место, словно цепями, не дает домой вернуться. И мы с Платоном, сколько ни пытались помочь - силы у нас не хватает. Потому что привязаны к своим стенам.
- А мы можем помочь? – Гликерия бросила на меня быстрый взгляд.
- Можете, - ответил домовой. - Но это непросто. Вам придется пройти сквозь печать, что наложили колдуньи, и найти место, где заперт наш брат. Кладбище не любит живых, особенно тех, кто пришел забрать то, что оно считает своим. Если решитесь - знайте: обратной дороги не будет до самого рассвета.
продолжение