Глава 10
Дом Елены Павловны стоял на окраине Выборга, у самого залива. Добираться пришлось на электричке — старая «Ласточка», пропахшая кофе из автомата и мокрой одеждой, шла два с половиной часа. Кира сидела у окна, прислонившись виском к стеклу, и смотрела, как за окном проплывают сосны, скалы, серые воды залива. Мартовский снег ещё лежал в низинах, но на взгорках уже проступала прошлогодняя трава — бурая, спутанная, но живая. Она думала о том, что не была здесь почти полгода. Раньше ездила чаще — раз в месяц, — но последний год брак пожирал её время, как прожорливый зверь.
Волков предлагал поехать с ней, но Кира отказалась. Этот разговор она должна была провести сама. Без адвокатов, без поддержки, без мужского плеча. Просто дочь и мать — две женщины, разделённые тридцатью годами и пропастью непонимания, но связанные кровью.
Выборг встретил её ветром с залива — сырым, солёным, по-мартовски злым. Она подняла воротник пальто и пошла по знакомой дороге: мимо старой кирхи, мимо рынка, мимо покосившихся деревянных домов, которые помнили ещё финскую эпоху. Дом матери стоял на небольшом возвышении, окружённый голыми яблонями. Красный кирпич, высокая крыша, печная труба, из которой вился дымок. В детстве Кира приезжала сюда каждое лето — и этот дом был для неё синонимом свободы. Теперь она возвращалась в него взрослой женщиной, которая отвоевала свободу обратно.
Елена Павловна ждала её на крыльце. Она была одета в тёплое шерстяное платье и пуховый платок, накинутый на плечи. В свои пятьдесят восемь она сохранила ту особую стать, которая в молодости делала её красавицей: высокая, прямая, с гордой посадкой головы. Седина уже тронула её тёмные волосы, но глаза — те самые, серые, с тёмным ободком радужки, которые Кира унаследовала от неё, — смотрели ясно и цепко. Морщины легли вокруг рта и на лбу, но не обезобразили, а лишь придали лицу выражение умудрённой строгости.
— Приехала, — сказала она вместо приветствия. Голос у неё был низкий, грудной, с той особой хрипотцой, которую дают годы курения — привычка, которую Елена Павловна бросила, но которая оставила след.
— Приехала, — ответила Кира, поднимаясь на крыльцо.
Они обнялись — сдержанно, как обнимаются люди, которые любят друг друга, но не привыкли выражать это физически. От матери пахло дровами, сушёными травами и тем особым, ни с чем не сравнимым запахом старого дома.
— Проходи. Я пирог испекла.
Внутри было тепло. В камине горел огонь, на столе стоял пирог с капустой, чайник, две чашки. Всё как в детстве: те же вышитые салфетки, те же фотографии на стенах, те же книги в старом дубовом шкафу. Кира сняла пальто и села за стол. Елена Павловна налила чай, подвинула пирог и села напротив.
— Рассказывай, — сказала она. — Всё. С самого начала.
И Кира рассказала. Без утайки, без попыток приукрасить или оправдаться. Она говорила о том, как семь лет жила с человеком, которого уважала, но не любила. О том, как просыпалась по утрам и чувствовала, что жизнь уходит, капля за каплей, а она ничего не может с этим сделать. О встрече на перроне, о случайном монтёре, попавшем под поезд, о дурном знаке, который она произнесла вслух и который, как оказалось, был не просто знаком, а пророчеством. О Волкове — его глазах, его голосе, его странной, пугающей прямоте. О Глебе Луговом — его теплицах, его руках, его честности, которая была как глоток воды после долгой жажды.
Елена Павловна слушала молча, не перебивая. Она пила чай, смотрела на дочь поверх чашки, и лицо её оставалось непроницаемым.
— Ты запуталась, — сказала она наконец. — Между двумя мужчинами.
— Нет, — Кира покачала головой. — Я не запуталась. Я знаю, с кем я сейчас. Но я не знаю, что будет дальше.
— А муж?
— Андрей не даёт развода. Он угрожает. Он уже начал копать под бизнес Волкова и Лугового. Мама, он использует своё служебное положение, чтобы мне отомстить. Это то, чего я не ожидала. Я думала, он просто отпустит.
— Отпустит? — Елена Павловна горько усмехнулась. — Ты плохо знаешь мужчин. Они не отпускают. Особенно такие, как твой Андрей. Он из тех, кто коллекционирует. Жена — часть коллекции. Ты была его витриной. А теперь витрина разбита, и он будет мстить.
— Ты говоришь так, будто знаешь.
— Знаю. — Елена Павловна поставила чашку на стол и посмотрела в окно. — Твой отец был таким же. Не чиновником — он был геологом, — но характер тот же. Умный, холодный, собственник. Когда я ушла от него, он три года не давал мне развода. Судился, угрожал, настраивал против меня моих же родителей. В итоге я получила свободу только после его смерти. Он умер от инфаркта в сорок восемь лет. Знаешь, что я почувствовала?
— Что?
— Облегчение. — Елена Павловна перевела взгляд на дочь. — Это ужасно, но это правда. Я почувствовала облегчение.
Кира молчала. Она никогда не знала этой истории. Мать редко говорила об отце — только общие фразы, только светлые воспоминания. А теперь перед ней сидела женщина, которая прошла через тот же ад, что и она сама.
— Почему ты не рассказала мне раньше? — спросила она тихо.
— Зачем? Чтобы ты боялась замужества? Я хотела, чтобы у тебя было иначе. Ты была такая умная, такая красивая. Я думала, ты выберешь лучше. А ты выбрала копию отца.
— Андрей не копия отца.
— Нет, — согласилась Елена Павловна. — Отец хотя бы умел любить. По-своему — страшно, эгоистично, но умел. А твой Андрей… он вообще ничего не чувствует. Я это поняла в первый же раз, когда вы приехали ко мне. Он смотрел на тебя, как смотрят на дорогую вазу. Красиво, ценно, но неживое.
Кира опустила глаза. Слова матери были жестоки, но точны. Она сама думала о том же, только не могла сформулировать.
— Я боюсь, — сказала она. — Не за себя — за них. Волков и Луговой. Они оба втянуты в это из-за меня. Андрей разрушит их бизнес, если сможет.
— А они знают, на что идут?
— Знают.
— Тогда не бойся. Мужчины, которые идут на риск ради женщины, знают цену. И если они её платят — значит, ты того стоишь. — Елена Павловна взяла дочь за руку. Ладонь у неё была сухая и тёплая. — Ты сделала правильный выбор, Кира. Может, не самый удобный, но правильный. А я… я жалею только об одном.
— О чём?
— О том, что не ушла от твоего отца раньше. Потратила молодость на войну с ним. Не повторяй моих ошибок.
Кира почувствовала, как к горлу подступает комок. Она не плакала — она вообще редко плакала, — но сейчас слёзы стояли близко, как гроза на горизонте.
— Спасибо, мама, — сказала она.
— Не за что. — Елена Павловна встала и пошла к плите. — Давай есть пирог. А потом покажешь мне фотографии этого твоего Волкова. И второго — как его? Глеба. Я хочу знать, с кем связалась моя дочь.
В то же утро Дмитрий Волков сидел в переговорной своего московского офиса и смотрел на экран, где транслировалась видеосвязь с юридической фирмой «Гольдин и партнёры». На связи был Аркадий Борисович собственной персоной и двое его коллег — молодые, подтянутые, с лицами, выражавшими ту особую смесь предупредительности и настороженности, которая свойственна людям, работающим с высокопоставленными клиентами.
— Мы подготовили уведомление о раздельном проживании, — докладывал Гольдин, поправляя сползающие на нос очки. — Кира Аркадьевна подписала его вчера. Сегодня курьер доставил копию в приёмную Вольского. Формально это не развод, но юридически это первый шаг. Теперь он не сможет утверждать, что она его «бросила без предупреждения».
— Что с ответом? — спросил Волков.
— Ответа пока нет. Но у нас есть информация из его аппарата. — Гольдин замялся. — Неофициальная.
— Говорите.
— Он начал проверку «Зелёного кода». Подключил Росприроднадзор — по скважине, и Росреестр — по земле. Также есть сигнал, что он готовит запрос в ФНС по вашему фонду «ТехноВзлёт». Якобы плановая проверка. Но мы знаем, что это не плановая.
Волков кивнул. Этого следовало ожидать.
— Какие риски?
— По скважине — штраф до миллиона и приостановка деятельности до получения лицензии. По земле — возможно, предписание о переоформлении категории участка. Это займёт время и заморозит стройку новых ангаров. По фонду — налоговая может найти что угодно, если захочет. Формально у нас всё чисто, но вы знаете, как это работает: при желании можно придраться к чему угодно.
— Что вы предлагаете?
— По скважине — подаём заявку на лицензию в ускоренном порядке. У меня есть человек в Минприроды, он поможет. По земле — готовим встречный иск: кадастровая ошибка, просим исправить. Это затянет процесс и не даст Вольскому быстрой победы. По фонду — полный аудит, параллельно подключаем связи в ФНС, чтобы проверка была формальной, а не реальной. Но главное, Дмитрий Андреевич… — Гольдин снял очки и посмотрел прямо в камеру, — вам нужно готовиться к информационной войне. Если Вольский поймёт, что юридически он вас не достанет, он перейдёт в публичную плоскость. Пресса, Telegram-каналы, компромат. Вы должны быть готовы.
— Я готов, — сказал Волков. — У меня есть свой PR-отдел. И свой бюджет. Начинайте.
Он отключил связь и повернулся к окну. Информационная война. Ещё вчера он управлял технологическим стартапом, а сегодня — готовился к боям без правил с высокопоставленным чиновником. И всё из-за женщины. Из-за Киры. Он ни секунды не жалел — это было не в его характере. Но он понимал, что цена, о которой он говорил ей в гостинице, оказалась выше, чем он предполагал.
Телефон завибрировал. Сообщение от Киры: «Я в Выборге. Говорю с мамой. Всё хорошо». Он улыбнулся — впервые за день.
Глеб Луговой сидел в кабинете начальника отдела Росприроднадзора по Пермскому краю и ждал. Ждал он уже сорок минут — стандартный приём, чтобы заставить посетителя нервничать. Глеб не нервничал. Он сидел на стуле, закинув ногу на ногу, и рассматривал плакаты на стенах: «Берегите природу!», «Вода — национальное достояние!», «Незаконное недропользование карается по статье 7.3 КоАП РФ». Последний плакат явно повесили специально для него.
Наконец дверь открылась. Начальник отдела, Алексей Дмитриевич Сурков, оказался человеком лет пятидесяти, с лицом, напоминавшим печёное яблоко — круглое, румяное, всё в мелких морщинках. Глаза — маленькие, блеклые, но цепкие — смотрели с той настороженностью, которая свойственна людям, привыкшим к тому, что их пытаются обмануть. Одет он был в форменный китель с эмблемой ведомства, сидевший на нём немного тесновато.
— Луговой Глеб Николаевич? — спросил он, хотя прекрасно знал ответ. — Проходите.
Глеб прошёл в кабинет, сел на предложенный стул. Сурков устроился за столом, раскрыл папку, полистал.
— У нас поступил сигнал, — начал он без предисловий. — На вашем участке пробурена артезианская скважина без лицензии. Это подтверждается данными аэрофотосъёмки.
— Да, скважина есть, — признал Глеб. — Пробурена три года назад. Я не оформил лицензию вовремя по незнанию. Готов исправить.
— По незнанию? — Сурков поднял бровь. — Закон един для всех, Глеб Николаевич. Незнание не освобождает от ответственности. Штраф — до миллиона рублей. Кроме того, мы имеем право приостановить деятельность до получения лицензии. А получение лицензии — это полгода минимум. Вы готовы остановить теплицы на полгода?
Глеб почувствовал, как внутри поднимается холодная ярость. Полгода без полива — это смерть всему урожаю. Это не штраф, это уничтожение бизнеса.
— Я готов заплатить штраф, — сказал он спокойно. — И подать заявку на лицензию. Но я не могу остановить работу. У меня контракты с поставщиками, у меня люди, которые зависят от этой работы. Тридцать человек персонала.
— Мне жаль, — сказал Сурков, но в голосе его не было ни капли жалости. — Закон есть закон. Предписание о приостановке деятельности будет готово завтра. Можете обжаловать в суде.
Он захлопнул папку, давая понять, что разговор окончен. Глеб встал.
— Можно вопрос? — спросил он.
— Задавайте.
— Кто подал сигнал?
Сурков посмотрел на него долгим, ничего не выражающим взглядом.
— Сигнал анонимный, — сказал он. — Но я думаю, вы и сами знаете, кто это мог быть.
Глеб знал. Он вышел из кабинета, спустился по лестнице и сел в машину. Руки его, сжимавшие руль, побелели. Андрей Вольский. Человек, которого он никогда не видел, но который методично, хладнокровно уничтожал его дело. За что? За то, что он посмотрел на женщину, которую этот человек считал своей собственностью? За то, что эта женщина выбрала свободу?
Глеб завёл двигатель и выехал со стоянки. Ему нужно было домой — к теплицам, к зелени, к простым и честным делам. Но он знал, что теперь даже дом не будет убежищем. Война пришла и сюда.
Катя Щербатова сидела в гостиной родительского дома на Патриарших и листала ленту новостей в телефоне. Она искала упоминания Волкова — просто чтобы увидеть его имя, просто чтобы знать, где он и с кем. За последний месяц это превратилось в навязчивую привычку, почти болезнь.
Сегодня лента принесла неожиданное. Заголовок светской хроники гласил: «Жена замглавы департамента ушла к основателю „ЛогистикЛаб“? Источники сообщают о скандале в верхах». Ниже шёл текст — осторожный, с оговорками, без имён, но достаточно прозрачный, чтобы понять, о ком речь. Кира Вольская. Дмитрий Волков. Разрыв с мужем. Скандал.
Катя отложила телефон и долго смотрела в окно. Её фарфоровое лицо оставалось спокойным, но внутри всё кипело. Вольская. Эта холодная, неприступная женщина из Петербурга. Она всё-таки сделала это — бросила мужа, чиновника, и ушла к Волкову. Значит, между ними действительно что-то было. Значит, Катя проиграла.
В гостиную вошла Софья Ильинична с чашкой чая и села напротив дочери.
— Ты видела новости? — спросила она, не уточняя, какие именно.
— Видела.
— Вот видишь. А ты расстраивалась, что Волков на тебя не смотрит. Этот человек — возмутитель спокойствия. Он разрушает семьи. Связываться с ним — дурной тон. Твой отец говорит, что Вольский этого так не оставит. Будет скандал на всё министерство.
— Мне всё равно, — сказала Катя, хотя это было неправдой.
— Вот и правильно. Забудь о нём. Есть другие партии. На следующей неделе Юсуповы дают приём — там будет сын Соболевых, ты помнишь его? Он только что вернулся из Лондона, работает в инвестиционном банке…
Катя слушала мать вполуха. Перед её глазами стояло лицо Волкова — резкое, тёмное, с теми чёрными глазами, которые смотрели сквозь неё. Он никогда не будет её. Он выбрал другую. И эта другая, Кира Вольская, была всем, чем Катя не была: взрослой, опытной, уверенной в себе. Женщиной, которая знает, чего хочет.
Катя встала и вышла из гостиной. В своей комнате она села за туалетный столик и посмотрела на себя в зеркало. Оттуда на неё глядела юная, красивая девушка с глазами цвета викторианского стекла и светлыми волосами, уложенными волосок к волоску. Она была красива — все говорили это. Но красота не помогла. Волков даже не заметил её.
Она открыла ящик столика, достала дневник и написала на чистой странице: «Я его ненавижу. Ненавижу его, ненавижу её, ненавижу себя за эту слабость. Но я не могу перестать думать о нём. Что мне делать?»
Ответа не было. Только тишина родительского дома и далёкий шум машин с Садового кольца.
Вечером Кира вернулась в Петербург. Мать проводила её до станции, сунула в руки банку варенья — «Передай своему Волкову, пусть знает, что у нас тут не только чиновники живут», — и долго махала вслед уходящей электричке. Кира смотрела, как фигурка матери уменьшается на платформе, и чувствовала странное тепло в груди. Впервые за многие годы они поговорили по-настоящему. И впервые мать встала на её сторону.
В поезде она написала Волкову: «Мама хочет тебя видеть. Приезжай, когда сможешь». Ответ пришёл сразу: «Послезавтра. Утром. Держу тебя в курсе: Вольский начал копать под Лугового. Готовим защиту».
Кира перечитала сообщение и убрала телефон. Значит, война всё-таки началась. Не холодная, как она предполагала, а горячая — с проверками, предписаниями, угрозами бизнесу. Андрей методично уничтожал всё, что было связано с ней и её новой жизнью. И теперь её задача — выстоять. Не ради себя — ради тех, кто встал рядом с ней.
За окнами вагона проплывали вечерние сумерки. Петербург приближался — громада огней на краю тёмной земли. Кира смотрела на эти огни и думала о том, что дом — это не место. Дом — это люди. И теперь её дом был разбросан по трём городам: мать в Выборге, Волков в Москве, Глеб в Пермском крае. Странная, лоскутная семья, скреплённая не кровью, а обстоятельствами. Но именно она была настоящей.
Поезд замедлил ход, вползая на перрон Финляндского вокзала. Кира накинула пальто, взяла сумку и вышла в холодный мартовский вечер.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ
Рекомендую