28 апреля 1791 года в Петербурге горело столько свечей, что воск для них скупили по всему городу. В Таврическом дворце князь Потёмкин давал праздник, равного которому Россия ещё не видела. А через полгода человек, устроивший этот ослепительный вечер, умирал посреди молдавской степи, прося вынести его из кареты на голую землю.
Бал, который вошёл в историю
Поводов для торжества было сразу два. Во-первых, завершение строительства роскошного дворца, который Екатерина II подарила своему фавориту. Во-вторых — и это главное — взятие неприступной турецкой крепости Измаил, которую в декабре 1790 года штурмом взял Суворов.
Праздник состоялся 28 апреля (по новому стилю — 9 мая) 1791 года. На него съехалось около трёх тысяч человек — практически вся знать Петербурга. Главной гостьей, разумеется, была сама императрица Екатерина II, ради которой всё и затевалось.
Размах поражал даже видавших виды придворных. Спектакли, танцы, ужин, фейерверк, грандиозная иллюминация во всех залах дворца и в саду. Гости не переставали восхищаться убранством, богатством и фантазией хозяина.
Описание этого вечера нам оставил не кто-нибудь, а Гавриил Державин — крупнейший поэт эпохи. Потёмкин лично поручил ему запечатлеть торжество, и Державин написал подробный текст с длинным названием — «Описание торжества, бывшего по случаю взятия города Измаила…». Это первое в русской литературе описание Таврического дворца.
Благодаря Державину мы знаем детали, которые иначе растворились бы в веках. Поэт зафиксировал и убранство, и хоры, и аллегории, и реакцию императрицы. Праздник превратился в литературный памятник ещё при жизни его устроителя.
Зачем Потёмкин устроил этот праздник
За внешним блеском скрывалась личная драма. К 1791 году отношения Потёмкина с Екатериной были уже не теми, что прежде. Стареющий князь, привыкший быть для императрицы и соратником, и, по мнению ряда историков, тайным супругом, чувствовал, что теряет влияние.
Причиной тревоги был молодой фаворит — Платон Зубов. Пока Потёмкин воевал на юге, при дворе возвысился красивый и честолюбивый юноша, занявший место в сердце и в покоях императрицы. Весной 1791 года князь специально приехал в столицу, чтобы попытаться вернуть себе прежнее положение.
Праздник в Таврическом дворце был оружием в этой борьбе. Потёмкин решил поразить Екатерину так, как умел только он, — масштабом, роскошью, волшебством. Не государыню, а богиню встречали в тот вечер во дворце, и каждая деталь кричала о преданности и величии хозяина.
Кульминация была почти театральной. Когда вечером Екатерина собралась уезжать, Потёмкин на глазах у всех гостей опустился перед ней на колени, схватил её руку и, по свидетельству современников, оросил её слезами, несколько минут держа с глубоким душевным волнением.
Но чуда не произошло. На следующий день Екатерина дала понять, что приняла этот волшебный вечер скорее как прощальный. Самый дорогой праздник в истории России оказался для своего создателя не триумфом, а прощанием.
Таврический дворец: сцена для триумфа
Дворец, ставший сценой праздника, сам по себе был чудом архитектуры. Его возвели в 1783–1789 годах по проекту Ивана Старова в строгом стиле классицизма. Снаружи — сдержанные фасады с колонным портиком и куполом, внутри — ошеломляющая роскошь.
История дворца была почти такой же причудливой, как и судьба его владельца. Сначала здание называлось Конногвардейским домом. В 1790 году Потёмкин, тяготясь расходами, продал его в казну примерно за 400–460 тысяч рублей золотом. Но после взятия Измаила Екатерина снова подарила дворец князю — в благодарность за военные заслуги.
Главным украшением был огромный колонный зал — один из самых больших в Европе того времени. Анфилады залов, ротонда, китайская и гобеленовая гостиные, турецкие диваны, привезённые лично хозяином, которых тогда не было больше нигде в России.
Своё нынешнее имя дворец получил уже после смерти Потёмкина — в память о его титуле «князя Таврического», пожалованном за присоединение Крыма (древнее название полуострова — Таврида). От дворца к Неве тянулся специально прорытый канал, заканчивавшийся гаванью.
Этот дворец видел многое. Позже в его стенах жили Суворов и Карамзин, заседала первая Государственная дума, проходили съезды Советов. Но самым ярким днём в его истории навсегда осталось 28 апреля 1791 года.
Сто тысяч свечей и оркестр в триста человек
Главным героем вечера был свет. По свидетельствам современников, покои дворца сияли от десятков тысяч свечей — по некоторым оценкам, их было около ста тысяч. Чтобы обеспечить такое количество, по всему Петербургу скупили свечной воск.
Представьте себе масштаб: целый город остался без свечей ради одного вечера. В эпоху, когда свеча была единственным источником искусственного света, это был жест почти безумной щедрости. Дворец и сад горели так, что зарево, должно быть, виднелось издалека.
Музыкой заведовал оркестр из трёхсот человек. Триста музыкантов — это размер, немыслимый и для многих современных концертных залов. Хоры исполняли стихи Державина, славившие несравненную императрицу, музыка гремела в анфиладах, отражаясь от зеркал и колонн.
К зрелищу добавлялись танцы, театральные представления и грандиозный фейерверк в саду. Иллюминация охватывала не только дворец, но и парк за ним — гости словно перемещались из одного сияющего мира в другой.
Всё это работало на единственную цель — создать ощущение, что ты попал не на земной праздник, а в чертоги божества. И судя по реакции гостей, Потёмкину это вполне удалось.
Зимний сад: тропики посреди петербургской весны
Но больше всего гостей — и саму императрицу — поразил знаменитый Зимний сад дворца. За колонным залом располагалось огромное застеклённое пространство, наполненное экзотическими растениями со всего света.
Это был настоящий тропический оазис в северной столице. Благодаря стеклянным стенам и куполу сад словно сливался с парком за дворцом, создавая иллюзию бесконечности. Редкие цветы, вечнозелёные деревья, кустарники — всё цвело и зеленело, пока за окнами ещё стояла прохладная петербургская весна.
Инженерное решение было хитроумным. За множеством одинаковых зеркал прятались печи, которые поддерживали в саду живительное тепло. В высокой сочной траве были расставлены большие стеклянные шары, наполненные водой, — они преломляли свет и усиливали волшебный эффект.
На стенах сада художники изобразили сельские пейзажи с холмами и далями, отчего пространство казалось ещё больше. Гость, входивший сюда из заснеженного, по сути, города, испытывал почти шок — будто его перенесли в иной климат и иную страну.
Именно в таких оранжереях и зимних садах Потёмкин выращивал то, что зимой не достать ни за какие деньги, — экзотические фрукты, включая ананасы. Для эпохи без теплиц промышленного масштаба это было высшим проявлением роскоши.
Что стояло на столах
Ужин на таком празднике должен был соответствовать декорациям — и он соответствовал. Столы ломились от изысканнейших блюд русской и европейской кухни той эпохи.
Меню вельможного пира XVIII века было воплощением избытка. Стерлядь и осетрина, дичь — фазаны, рябчики, перепела, жаркое, паштеты, заливное. Из собственных оранжерей князя подавали то, что в апреле казалось чудом, — свежие фрукты, ананасы, виноград. Сервировка велась на золоте и серебре, в хрустале и тончайшем фарфоре.
За ужином Потёмкин позволил себе жест, говоривший громче любых слов: он лично прислуживал императрице за столом. Первый вельможа империи, фактический соправитель, стоял за стулом Екатерины как простой лакей — это была демонстрация преданности на грани театра.
Стоит честно сказать: подробного посписочного меню того вечера до нас не дошло. Державин в своём описании уделял больше внимания убранству, свету и аллегориям, чем перечню блюд. Но и по общим описаниям, и по тому, что было принято на подобных приёмах, картина изобилия не вызывает сомнений.
Контраст с реальностью был разительным. Пока в Таврическом дворце подавали ананасы на золоте, основная масса населения империи питалась хлебом, кашей и тем, что давал огород. Один вечер этого праздника стоил больше, чем целые деревни видели денег за годы.
Аллегория, танцы и стихи Державина
Праздник был не просто пиром, а тщательно срежиссированным спектаклем со смыслом. Каждый его элемент нёс послание — Екатерине, гостям, истории.
Центром программы стало аллегорическое представление на библейский сюжет об Амане и Мардохее. В этой ветхозаветной истории коварный временщик Аман возвышается, но в итоге гибнет, а праведный Мардохей торжествует. Намёк был прозрачен: Потёмкин предостерегал императрицу от увлечения молодым фаворитом Зубовым, проводя параллель между ним и опальным Аманом.
Хоры исполняли торжественные стихи Державина, специально написанные к этому дню. Поэт прославлял Екатерину, победу над турками, величие России. Музыка, поэзия и театр сплетались в единое целое, работавшее на образ Потёмкина как защитника престола и устроителя триумфа.
Танцы, как было принято, открывали особы императорской фамилии. Гости перемещались из зала в зал, от представления к фейерверку, от ужина к Зимнему саду — праздник был выстроен как непрерывная смена впечатлений, не дававшая зрителю опомниться.
Вся эта режиссура имела двойное дно. Снаружи — чествование императрицы и армии. Внутри — отчаянная попытка стареющего фаворита напомнить о себе, перекричать молодого соперника языком роскоши и искусства.
Сколько это стоило
И вот главный вопрос: во что обошёлся этот вечер? Здесь начинается самое интересное — и самое спорное.
Точная стоимость праздника документально не зафиксирована, и оценки сильно расходятся. Называют суммы вплоть до двухсот тысяч рублей и более — но надо понимать, что это именно приблизительные оценки, а не цифра из бухгалтерской книги. Для сравнения: сам дворец обошёлся казне примерно в 400–460 тысяч рублей золотом, а по одному из свидетельств, на многомесячные торжества Потёмкина в общей сложности ушло около 850 тысяч рублей.
Чтобы почувствовать масштаб, переведём это в реалии эпохи. Двести тысяч рублей в конце XVIII века — это годовой бюджет немалого города, жалованье тысяч чиновников, стоимость крупного имения с сотнями крепостных. Один вечер — и такое состояние растворяется в свечном дыму.
Даже отдельные статьи расходов поражают. Скупленный по всему городу свечной воск, оркестр в триста человек, экзотические растения и фрукты, золотая посуда, фейерверк, декорации, угощение на три тысячи гостей — каждый пункт тянул на целое состояние сам по себе.
Историческая правда в том, что точную цифру мы вряд ли когда-нибудь узнаем. Но даже самые осторожные оценки сходятся в одном: это был один из самых дорогих частных праздников за всю историю России. И оплачивал его человек, который и сам не всегда понимал, где кончаются его деньги и начинаются казённые.
Суворов, которого не позвали
В этой блистательной истории есть одна горькая деталь, о которой часто забывают. Праздник давался в честь взятия Измаила — но главного героя этого штурма на нём не было.
Александр Суворов, чьи войска взяли неприступную крепость, не получил приглашения. Более того, за три дня до торжества полководца по высочайшему повелению отправили в Финляндию — инспектировать пограничные крепости. Человека, добывшего повод для праздника, аккуратно убрали из столицы как раз к моменту чествования.
Почему так вышло? Отношения Суворова и Потёмкина были непростыми. Слава Измаила досталась Суворову, но политические лавры и почести князь предпочёл оставить себе. Праздник прославлял победу — но не того, кто её одержал.
В этом есть своя жестокая логика придворной жизни. Триумф был нужен Потёмкину как инструмент в борьбе за влияние, а реальный герой штурма был тут скорее помехой, чем украшением. Слава на войне и слава при дворе — две разные валюты, и обменивались они не всегда честно.
Так самый дорогой пир в истории России обошёлся без человека, ради чьей победы он формально устраивался. Суворов в это время был за сотни вёрст от сияющих залов Таврического дворца.
Полгода спустя: смерть в степи
Финал этой истории звучит почти как притча. Человек, потративший целое состояние на один вечер ослепительного света, умер в полной противоположности этому блеску.
Уже 5 октября (по новому стилю — 16 октября) 1791 года, всего через полгода после праздника, Потёмкин скончался. Это случилось в молдавской степи, по дороге на юг, неподалёку от небольшого селения. Князю было 52 года. Он торопился по делам Новороссии, но болезнь — лихорадка — оказалась сильнее.
Сохранилось предание о его последних словах. Почувствовав, что конец близок, он будто бы сказал спутникам: «Вот и всё, некуда ехать, я умираю. Выньте меня из коляски: я хочу умереть на поле». Его вынесли из кареты и положили прямо на землю, под открытым небом.
Контраст с апрельским праздником почти невыносимый. Полгода назад — сто тысяч свечей, золотая посуда, оркестр в триста человек, императрица-богиня. Теперь — голая осенняя степь, дорожная пыль и небо над головой вместо расписного купола Зимнего сада.
Известие о смерти потрясло Екатерину. Она, по свидетельствам, лишилась чувств, и ей пришлось пускать кровь. Императрица писала о нём как о друге, ученике и идоле, которого некем заменить. Каким бы ни был их охладевший роман, потерю она переживала тяжело.