Полотенце Вероника заметила в четверг, в третьем часу ночи. Махровое, бордовое, оно висело на балконе квартиры напротив, той самой, на четвёртом этаже, где целый год не горел свет и не открывались окна. Вчера балкон был пустой. Веронике это запомнилось точно, потому что вчера она тоже работала до утра и тоже смотрела в окно, отдыхая глазами от ноутбука.
Она долила себе остывший чай, подошла ближе к стеклу. Двор спал. Горели только дежурные лампы у подъездов да вывеска пункта выдачи, где днём забирали заказы с Озона. А на тёмном балконе четвёртого этажа покачивалось бордовое полотенце, будто кто-то только что его повесил и ушёл спать.
— Глеб бы сказал: примёрзло с прошлого года, — пробормотала Вероника вслух. Но Глеб был в рейсе, где-то под Челябинском, и сказать ничего не мог. А полотенце было сухое и чистое. Это даже отсюда было видно.
Про четвёртый этаж напротив Вероника знала всё. Точнее, ей казалось, что знала.
Там жил Фёдор Кузьмич, одинокий старик, которого она видела от силы пять раз: он выходил по утрам к Пятёрочке с авоськой, в кепке даже летом. Год назад его увезли. Соседи в домовом чате тогда писали разное, кто говорил, больница, кто говорил, к племяннице в Тверь. Назад он не вернулся. Квартиру опечатали: на дверь, как Вероника потом узнала, наклеили бумажную пломбу управляющей компании, и с тех пор там было пусто. Ни света, ни занавесок. Чёрный прямоугольник окна, в котором по вечерам отражался её собственный дом.
И вот теперь, полотенце.
Утром оно исчезло. Вероника специально встала пораньше, в десять, хотя легла в шесть, подошла к окну с кружкой кофе. Балкон напротив был пустой. Серый, в потёках, с забытым ещё прежним хозяином пластиковым ящиком для рассады. Никакого полотенца.
— Приснилось, — решила она. И почти поверила.
Через два дня на том же балконе сушилась мужская рубашка. Клетчатая, на плечиках. Висела весь вечер. Вероника сфотографировала её на телефон, снимок получился смазанный, тёмный, разобрать можно было только светлое пятно на фоне чёрного окна. Она хотела отправить мужу, но передумала. Что писать-то? «Глеб, у нас в пустой квартире завелась прачка»?
Она открыла домовой чат, полистала. Никто ничего не писал про четвёртый этаж. Соседи ругались из-за парковки и собирали на шлагбаум.
Старшую по подъезду в доме напротив звали Альбина Васильевна. Вероника поймала её во дворе у мусорных баков, грузная, в пуховом платке поверх куртки, та разбирала пакеты на правильные контейнеры.
— Здравствуйте. Я вот из соседнего дома. Хотела спросить про квартиру Фёдора Кузьмича. На четвёртом.
Альбина Васильевна выпрямилась, посмотрела внимательно.
— А чего про неё спрашивать. Стоит себе. Наследников нет, нотариус ищет, найдёт — продадут. А пока опечатано.
— Опечатано, — повторила Вероника. — А ключи у кого?
— У меня одни. Я ж при нём и пломбу клеила, при участковом. Раз в месяц захожу, воду спускаю, чтоб трубы не застаивались. А что случилось-то, деточка?
Вероника замялась. Слова, которые надо было сказать, прозвучали бы глупо. Но она сказала.
— У вас там бельё сушится. На балконе. То полотенце, то рубашка. И свет по ночам.
Альбина Васильевна молчала. Долго, секунд пять. Потом усмехнулась, не зло, а как-то устало.
— Деточка, да там пусто. Я тебе говорю — пусто. Я недавно была, воду спускала. Всё на месте, нетронуто. Какое бельё.
— Я фотографировала.
— Ну покажи.
Вероника достала телефон, открыла смазанный снимок. Альбина Васильевна сощурилась, отвела руку подальше, очки остались дома.
— Тёмно чего-то. Может, отсвет какой. Или это не та квартира, ты этажи перепутала. Считать-то умеешь? — она почти улыбнулась. — Четвёртый, говоришь. Пойдём, что ли, я тебе пломбу покажу, раз неймётся.
Они не пошли. Альбина Васильевна заторопилась, у неё кран текущий, ждала мастера. Сказала: захочешь, заходи, покажу, что нетронуто. И ушла, переваливаясь, с пустыми пакетами под мышкой.
А Вероника осталась стоять у баков. Запах был обычный, дворовый, мокрый картон, прелая листва, чей-то остывший окурок на бордюре. И вот в этом совершенно обычном дворе ей вдруг стало не по себе.
В среду в дверь позвонили днём. Вероника открыла, думая — соседка или доставка её собственного заказа. На пороге стоял курьер в форменной куртке, с большим брендированным пакетом в руках, и смотрел в телефон.
— Здравствуйте. Квартира на четвёртом, окна во двор. Это вы заказывали? Фёдор Кузьмич.
— Нет, — сказала Вероника. — Это не я. И вообще это другой дом, напротив. Через двор.
— А, ну да, — курьер пощёлкал в приложении. — Адрес соседний. Извините, путаюсь, район новый. Просто там, говорят, не открывают никогда. Я в прошлый раз у двери оставил, заказчик так и просил — оставьте у двери, я заберу.
— А что заказывают-то? — спросила Вероника, и сама удивилась, как тихо это прозвучало.
— Да продукты обычно. Крупы, чай, лампочки вот в этот раз. — Он качнул пакетом. — Оплачено онлайн, чаевые всегда оставляют. Хороший заказчик, аккуратный. Ну ладно, пойду в тот дом.
Он ушёл. Вероника закрыла дверь, прошла к окну. Минут через десять курьер появился во дворе — она видела сверху его жёлтую куртку. Он зашёл в подъезд дома напротив, а ещё через минуту вышел уже без пакета и быстрым шагом ушёл со двора, к припаркованному скутеру.
Пакет он оставил наверху. У той самой двери. Лампочки. Кому-то в опечатанной квартире понадобились лампочки.
Вероника стояла у окна до сумерек, чего сама от себя не ожидала. Просто смотрела на тёмное окно четвёртого этажа и ждала, не зажжётся ли. Не зажглось. А утром, когда она снова подошла с кофе, балкон был пустой, рубашки и полотенца не было, и форточка закрыта.
Она спустилась во двор, перешла к чужому подъезду, потянула дверь — заперта, домофон. Постояла, чувствуя себя глупо. Возвращаясь, у самой арки столкнулась с Альбиной Васильевной, и та посмотрела на неё так, будто всё поняла.
— Ходила смотреть? — спросила старшая по подъезду.
— Курьер приносил заказ. На ту квартиру. Лампочки.
Альбина Васильевна поджала губы. Помолчала.
— Я знаю, деточка. Они и мне в ящик квитанции кидают иногда. Я их выбрасываю. И тебе скажу: выброси из головы. Не каждую дверь надо открывать, даже если ключ есть. — Она поправила платок. — Я вот свой давно… не беру в руки после девяти. Я тебе говорила.
И пошла к себе, не оборачиваясь.
Глеб вернулся из рейса в субботу, привёз челябинские конфеты и спал почти сутки. Вероника не стала ему ничего рассказывать. При нём, при его храпе, при его носках на батарее, всё это казалось ерундой. Полотенце. Рубашка. Ну висело что-то. Мало ли.
Но в ночь на понедельник Глеб опять уехал, а в квартире напротив зажёгся свет.
Не отблеск. Не фонарь, отражённый в стекле. Тёплый, жёлтый свет настольной лампы, он шёл изнутри, из глубины комнаты, и ложился жёлтым прямоугольником на тот самый балкон с пластиковым ящиком. Вероника стояла у окна не дыша. Часы на ноутбуке показывали 02:47.
В жёлтом окне прошла тень. Медленно, слева направо. Кто-то ходил по комнате, в которой год лежала пыль в палец.
Вероника схватила телефон, набрала Альбину Васильевну, номер та оставила в чате как старшая. Долгие гудки. Потом сонное:
— Алё. Кто это.
— Это Вероника, из соседнего дома, простите за ночь. У вас в квартире на четвёртом свет горит. Прямо сейчас. И там человек.
Трубка помолчала.
— Деточка, — голос Альбины Васильевны был тихий и трезвый, без сна. — Я тебе одно скажу. Я туда больше после девяти вечера не хожу. Ключи у меня, да. Только я их в руки не беру, как стемнеет. И тебе не советую смотреть. Задёрни шторку и ложись.
— Почему?
— Спокойной ночи.
И отбой.
Вероника обернулась к окну. Свет в квартире напротив погас. Сам по себе, будто кто-то щёлкнул выключателем, услышав, что про него говорят. Чёрный прямоугольник снова отражал её дом, её собственное светящееся окно и маленькую фигурку женщины с телефоном в руке.
Она задёрнула штору. Плотную, блэкаут, которую вешали, чтоб спать днём. Постояла. Потом отодвинула край, на сантиметр, как в детстве, когда страшно, но любопытно.
Балкон напротив был пуст. Окно темно. А форточка, та, что год была закрыта наглухо, Вероника готова была поклясться, теперь стояла открытой. На улице минус четырнадцать. Из чёрной форточки пустой опечатанной квартиры в морозную ночь шло ровное, спокойное тепло, было видно, как над ней чуть дрожит воздух.
Вероника закрыла штору до конца. Заклеила край прищепкой, чтоб не отодвигалась. И впервые за десять лет в этой квартире пожалела, что у них окна выходят во двор, а не на шумную дорогу, где всё понятно и ничего не происходит.
Утром она снова посмотрела. При свете дня, с кофе, как обычно. Балкон пустой. Окно тёмное. Форточка закрыта.
А к обеду на перилах опять сушилось бордовое полотенце. То самое. И в домовом чате соседнего дома кто-то наконец написал: «А кто въехал в квартиру Кузьмича на 4? Слышу, вода ночью шумит». Под сообщением стоял один ответ от Альбины Васильевны, короткий: «Никто. Не пишите про это, пожалуйста».
Вероника так и не сходила посмотреть на пломбу. Не захотела. А вы бы пошли, постучали бы в опечатанную дверь и попросили показать, что внутри, или, как Вероника, задёрнули бы штору поплотнее и сделали вид, что окна выходят на шумную дорогу, где всё понятно? Я сама не знаю, как правильно, и потому просто рассказываю как было. Подпишитесь, если любите такие истории, без разгадки, зато настоящие; здесь чужие странные случаи, от которых тянет проверить замок.