— Костикова Тамара Леонидовна, седьмое января семьдесят первого.
Голос за окошком ровный, чуть простуженный. Я смотрю на паспорт. Фотография: женщина лет пятидесяти с лишним, короткая стрижка, серьги-кольца. И фамилия. Костикова.
В голове щёлкает. Не сразу, как замок. Сначала просто «знакомо». Потом, школа №986, девятый «Б», парта у окна, Тома Костикова, моя подруга с пятого класса, в одиннадцатом увела у меня Сергея за две недели до выпускного.
Тридцать семь лет. С тысяча девятьсот восемьдесят девятого.
Сорок седьмая в очереди
Я работаю в регистратуре районной поликлиники на Сумском проезде, в Чертаново. Двенадцать лет в окошке номер три. Меня зовут Софья Андреевна, и я знаю наизусть, кто записан к терапевту на пятницу к четырём, потому что Маргарита Степановна с пятого этажа Дома быта ходит к нам последние восемь лет каждую вторую пятницу.
В этот четверг, март, противно тает, я отдежурила половину смены, когда подошла моя сорок седьмая.
— Костикова Тамара Леонидовна.
Я взяла паспорт. Посмотрела на фотку. Потом, не поднимая глаз, спросила:
— Прописка?
— Балаклавский проспект, дом восемь. Я переехала недавно, прикрепляюсь к вам.
Голос. Я не сразу узнала, потому что она простужена. У Томы в школе голос был чистый, она пела на смотрах. А сейчас сипит.
— Карту заведу. Подождите пять минут.
Она кивнула, отошла к окну. Стоит к свету спиной. Видна стрижка, серая дублёнка, сумка-баул. Внучкина, что ли, мне такие приносила дочь, говорила: «Мам, носи, она новая».
Карта в зелёной обложке
Я завожу карту медленно. Зелёная обложка, штамп, фамилия каллиграфическим почерком. У нас старая инструкция, «впервые прикрепляющиеся пишутся от руки». Я и пишу. Тома Костикова. Год, семидесятый. Девочка из моего двора, мы вместе сидели на математике у Веры Ильиничны. Девочка, которая утром перед выпускным позвонила и сказала:
— Соня, прости, у нас с Серёжей это серьёзно. Не приходи на вечер, чтобы тебе не было больно.
Я тогда так и не пошла. Сидела дома с мамой, плакала, потом ела селёдку. Маме сказала, что простудилась. Платье то лежало в шкафу на плечиках до сентября, потом я отдала его соседке Свете, она была худенькая. Сергея потом видела ещё один раз, у магазина «Молоко» в восемьдесят девятом, в августе. Он сказал «привет», я кивнула и прошла мимо. Через год они с Томой расстались, мне передали девочки из класса, как-то даже без удовольствия. Я к тому моменту уже встречалась с Игорем, и история закрылась сама. В моей голове, по крайней мере, я так думала.
— Софья Андреевна? — это Лена, коллега-сменщица, заглянула. — Тебя на третий звонит главврач, по новой записи в Госуслугах.
— Перезвони ему, скажу, что я с пациентом.
Лена удивилась, обычно я к главному бегу первая. Но кивнула.
Я закончила карту. Подняла глаза. Тома стояла у окна, листала что-то в телефоне. Я подозвала её жестом.
— Талон у вас на двенадцать, к терапевту Шевченко. Пройдёте на второй этаж, кабинет двести четыре. Карту я отнесу сама, не теряйте.
— Спасибо. — Она наклонилась к окошку, посмотрела на меня. Пять секунд. Семь. — А вы… новенькая? У меня впечатление, что я вас где-то…
— Я тут двенадцать лет, — я улыбнулась. — Вам, наверное, кажется. Идите, опоздаете.
Она ушла. Я закрыла окошко на «технический перерыв» и пошла за водой в кулер. Лена молча налила мне чашку.
— Ты белая.
— Дай не сейчас.
Через неделю
Через неделю в четверг, тоже к полудню, она пришла за анализами. Я её уже ждала, видела в записи накануне, успела подготовиться. Подготовиться, это очень громко, я просто решила, что больше не буду делать вид.
— Костикова. Анализы и заключение терапевта.
Я выдала ей конверт. Она открыла прямо у окна, прочитала, выдохнула. Потом подняла глаза:
— А вы… знаете, я всё-таки спрошу. У вас фамилия как у моей одноклассницы. Кравцова? У меня была подруга — Соня Кравцова. В Чертаново она когда-то жила.
Я молчала секунду. Может, две. Помню, в этот момент по коридору пробежал мальчик лет пяти, мать его одёрнула: «Тиша, нельзя!»
— Тома Костикова. Девятый «Б», парта у окна, кабинет двести двенадцать. Школа девятьсот восемьдесят шестая. Сергей Лужин, выпускной восемьдесят девятого. Ты правда меня не узнаёшь?
Она побелела. Тихо, не как в кино, без вскрика. Просто кожа стала другого цвета.
— Соня… Господи.
— Передавай привет Серёже, если он жив. Заключение терапевта я тебе уже выдала, всё хорошо. Следующая запись через две недели, не пропусти.
И закрыла окошко на щеколду. С той стороны она стояла ещё минуту. Потом ушла.
Чай с Леной
Лена принесла кружку, села напротив на стул у второго окна.
— Что это сейчас было?
— Сейчас был, — я отпила чай, — один поступок, который я тридцать семь лет в голове репетировала. И который оказался короче, чем я думала.
— Ты вообще нормально?
— Нормально. Хочется борща, и чтобы Игорь не задерживался с работы.
Лена кивнула, не лезла глубже. Это одна из вещей, за которые я её люблю, она умеет молчать в нужный момент.
Я отработала до семи, дошла до метро Южная, доехала до Игоря. Дома сварили пельмени, потому что я устала, муж сказал: «Ты сегодня странно весёлая», а я ответила: «Кажется, я разучилась обижаться на одну женщину из девятого "Б"». Игорь не стал расспрашивать. Он помнит Тому смутно, по одному моему рассказу из девяностых, и это меня устраивает.
Вечером позвонила Маша, дочь. Она беременна вторым, ей в апреле рожать.
— Мам, как день?
— Знаешь, нормально. Я тебе потом расскажу одну старую историю, не для телефона.
— Звучит интригующе.
— Не интригующе. Просто закрытое окошко.
Стоило ли молча выдать ей карту до конца, или правильно было через неделю всё-таки назвать её по имени? Я выбрала имя. Не для скандала, не для расплаты, просто чтобы перестать в голове ходить через ту фразу в семейный телефон в апреле восемьдесят девятого. Подпишитесь на канал, здесь городские истории про окошки, очереди и людей, которые приходят к нам сами через много лет.