Студенты юрфака МГУ называли его "айсбергом". Профессор Андрей Николаевич Громов, доктор политических наук, автор семи монографий и трёх учебников, которые ненавидели все, кто сдавал ему зачёт, появился на экране ровно в девять ноль-ноль. Секунда в секунду. Фон: книжный шкаф с корешками, выстроенными по цвету. Пиджак в мелкую клетку. Очки в тонкой роговой оправе.
– Итак, – произнёс он голосом человека, привыкшего к тому, что его первое слово обрывает все остальные разговоры, – тема сегодняшней лекции: институциональные механизмы политического представительства. Прошу убрать телефоны.
Двести шестнадцать студенческих иконок на экране конференц-связи мгновенно притихли. Никто никогда не спрашивал Громова "а можно опоздать". Никто не писал в чат "не слышно". Все слышали. Всё отлично слышали.
Андрей Николаевич открыл конспект. Он до сих пор вёл конспекты от руки. И в этот момент за его спиной что-то мягко и основательно плюхнулось на спинку кресла.
Кот появился в его жизни три года назад, в январе, совершенно без спроса.
Андрей Николаевич жил один в двушке на Ленинском проспекте. Жена Наташа ушла ещё в девяносто восьмом, сказав, что "жить с энциклопедией неинтересно". И он, если говорить прямо, не особо спорил. Дочь Маша звонила по воскресеньям, иногда забегала с внучкой Катей, которую он пугал одним своим видом, хотя совершенно не понимал, чем именно.
Кота принесла соседка тётя Люба с третьего этажа. Позвонила в дверь, стоит, держит что-то серое, полосатое и явно недовольное жизнью.
– Андрей Николаич, вы же умный человек, – сказала она с той интонацией, которая говорит "вы сейчас сделаете то, что я прошу". – У меня сестра из Тулы приехала, а у неё на кошек аллергия. Побудет у вас недельку?
– Я не держу животных.
– Да вы его и не заметите. Он тихий.
Кот посмотрел на него жёлтыми глазами и для убедительности зевнул.
Через неделю соседка позвонила узнать, можно ли оставить ещё на недельку. Потом ещё. Потом Андрей Николаевич сходил в зоомагазин и купил лоток, корм и когтеточку, и никому об этом не рассказывал. Кота он назвал Аркадий. В честь Гайдара, писателя, а не реформатора, он особо отметил это внутри себя.
Аркадий оказался не тихим. Существо с чёткой жизненной позицией: всё, что находится на горизонтальной поверхности выше пятидесяти сантиметров от пола, принадлежит ему. Особенно плечи Андрея Николаевича.
Первая онлайн-лекция с участием Аркадия произошла случайно.
Середина лекции по избирательным системам. Андрей Николаевич объяснял разницу между пропорциональной и мажоритарной моделями, когда с дивана донёсся характерный звук разгона и через секунду Аркадий приземлился прямо на спинку его рабочего кресла, перекинул передние лапы на плечо хозяина и положил подбородок на его голову.
В чате конференции началось что-то, чего не случалось никогда:
– "Это кот???"
– "Профессор, у вас кот на голове"
– "Я не могу, я умру"
– "Аркадий для меня отныне символ демократии"
Андрей Николаевич снял очки, протёр их, надел обратно и строгим голосом произнёс:
– Прошу всех успокоиться. Продолжаем.
Но Аркадий продолжать не собирался. Он начал мурчать: негромко, деловито, прямо в ухо профессора. И что-то в этом мурчании было настолько домашнее, настолько живое среди белых кафельных квадратиков экранов и застывших студенческих лиц, что Андрей Николаевич на секунду замолчал.
Просто замолчал. Повернул голову. Аркадий посмотрел на него. Посмотрел и снова промурчал. Как будто сказал: "Ну и что ты так напрягся, а?"
– Это Аркадий, – сказал профессор в камеру. – Он считает, что имеет право на интеллектуальный досуг.
В чате кто-то написал: "профессор улыбнулся". Кто-то: "я не верю своим глазам". Студентка Воронина сделала скриншот и отправила в общий чат факультета с подписью: "Люди, сохраните, это историческое событие".
Аркадий между тем спустился с плеча, прошёлся по клавиатуре ноутбука – в чате появилось "йцуфывпр" – и улёгся поперёк колен профессора, свесив полосатый хвост к объективу камеры.
Четверть экрана закрыл пушистый хвост.
Андрей Николаевич посмотрел на него. Посмотрел на чат, где студенты писали что-то уже не про пропорциональное представительство, а про кота. Взял хвост двумя пальцами и аккуратно отодвинул в сторону.
– Итак, – повторил он своё обычное слово. – На чём мы остановились?
Но голос был чуть другим. Процентов на пять теплее, не больше. Никто, конечно, не стал бы замерять. Просто стало как-то чуть легче дышат: всем двумстам шестнадцати.
Следующие три недели Аркадий ходил на лекции регулярно.
У него выработался свой распорядок. Первые двадцать минут он спал на диване. Это было время, пока профессор излагал теорию, и видимо, кот считал теорию делом недостаточно срочным для личного вмешательства. Но ровно тогда, когда начинались вопросы или разбор конкретных случаев, Аркадий просыпался, потягивался с той неторопливой основательностью, которая бывает только у котов и у очень уверенных в себе людей, и шёл к ноутбуку.
Иногда он садился рядом и смотрел в камеру с видом члена кафедральной комиссии. Студенты начали с ним здороваться – "Аркадий Николаевич, добрый день". Профессор на это не реагировал, но однажды в чате Маши с подружкой появился скриншот, где папа смотрит в камеру, а кот сидит у него на плече, и папа, это видно точно, без вариантов, чуть улыбается. Маша написала три вопросительных знака и позвонила.
– Пап, у тебя всё нормально?
– Нормально. Что за вопрос?
– Ты улыбаешься на лекции.
– Не улыбаюсь. Это освещение.
Маша помолчала.
– Пап. Это кот?
– Это Аркадий.
– Откуда кот, пап?
– От соседки. Временно.
Пауза.
– Три недели?
Андрей Николаевич прокашлялся.
– Он тихий.
Поворот случился на четвёртой неделе.
Студент Белоусов: тот самый, который уже трижды не сдал коллоквиум по теме федерализма и написал жалобу декану, что профессор "придирается", решил воспользоваться моментом. Поднял руку в начале лекции и сказал:
– Андрей Николаевич, а можно спросить не по теме?
– Нет, – сказал профессор.
– Это про Аркадия.
Пауза. Аркадий в этот момент сидел на краю стола и внимательно наблюдал за курсором мыши.
– Спрашивайте, – сказал профессор.
– Он у вас давно?
– Три недели.
– А вы раньше никогда не рассказывали.
– Вас это не касалось.
В чате кто-то написал: "Он сказал три недели, значит не временно". Кто-то ответил: "Тсс".
Белоусов, воодушевлённый тем, что разговор вообще состоялся, продолжил:
– А правда, что вы однажды прервали защиту дипломной из-за того, что студентка плакала, и сказали "слёзы не аргумент"?
Тишина.
Аркадий перестал смотреть за курсором и посмотрел на профессора. Именно в эту секунду посмотрел.
Андрей Николаевич снял очки.
– Правда, – сказал он. – Я тогда думал, что строгость это уважение. Что если не жалею, значит, серьёзно отношусь к делу.
В чате не было ни одного сообщения. Все молчали.
– Аркадий мне объяснил, что это не совсем так.
– Кот? – переспросил кто-то.
– Коты объясняют без слов, – сказал профессор. – Им для этого достаточно лечь вам на руки в тот момент, когда вы собираетесь сделать что-то, чего потом будет жаль.
Белоусов сидел, открыв рот. Студентка Воронина снова тянулась к телефону для скриншота. А Аркадий, как будто выполнив то, ради чего пришёл, спрыгнул со стола, прошёл через всё поле зрения камеры и ушёл на диван досыпать.
В чате появилось: "Я пришла просто на лекцию по политологии, а получила важный жизненный урок".
После того случая что-то изменилось. Медленно, как меняется свет в октябре: не замечаешь, пока вдруг не понимаешь, что уже давно темнеет раньше.
Андрей Николаевич не стал мягче. Он стал точнее. Он по-прежнему не принимал небрежных ответов и не давал незаслуженных оценок. Но теперь, если студент замолкал на полуслове от волнения, профессор иногда просто ждал. Не давил. Просто ждал.
Лекции стали самыми посещаемыми на факультете. Причём не только студентами юрфака: подключались с других кафедр, заходили в трансляцию незнакомые люди, кто-то записывал. Кафедра предложила сделать открытый курс. Андрей Николаевич сказал "подумаю", что для него было эквивалентом "да".
Маша приехала на выходных с Катей. Катя, которая всегда пряталась за маминой ногой при виде дедушки, в этот раз прошла в комнату, увидела Аркадия и деловито спросила:
– Дедушка, это твой кот?
– Он считает себя моим куратором, – ответил Андрей Николаевич.
Катя подумала.
– Можно его погладить?
– Спросите у него сами.
Катя присела перед Аркадием. Аркадий посмотрел на неё, потянулся и ткнулся лбом в её ладонь. Катя засмеялась. Громко, без предупреждения.
Андрей Николаевич смотрел на это, и внутри что-то двигалось: медленно, как будто долго стояло на месте и теперь решило сдвинуться. Он не стал называть это словами. Просто подошёл, сел рядом, и они втроём: дед, внучка и полосатый куратор, сидели на ковре и никуда не торопились.
Потом Маша спросила его на кухне, пока они ждали чайник:
– Пап, ты счастлив?
Он подумал. Не как обычно, когда думают, чтобы найти правильный ответ, а по-настоящему.
– Я думаю, – сказал он наконец, – что я всю жизнь считал строгость защитой. Что если не подпускать близко не будет больно. Что дистанция это достоинство.
Маша молчала.
– Аркадий не спрашивает разрешения, – продолжил он. – Просто приходит и ложится рядом. Хочешь ты этого или нет. И ничего плохого от этого не случается.
Чайник закипел. Андрей Николаевич взял две чашки.
– Наверное, счастлив, – сказал он. – В той мере, в которой умею.
Аркадий вошёл на кухню, потёрся о ногу профессора и с достоинством удалился. Куратор свою работу знал.