Февраль 1982 года. Кабул. Я стояла у окна советского общежития и смотрела на горы. Сегодня я покидала относительно безопасную столицу и уезжала в Газни, провинциальный город, где открывался новый госпиталь для афганских детей. Мне было двадцать четыре года.
Я приехала сюда полгода назад, полная энтузиазма и веры в светлое будущее. Свердловск остался позади: медицинское училище, красный диплом, комсомольская путевка в Афганистан. Мама плакала, когда я уезжала, но я убеждала ее, что это всего на год. Всего год помогать афганским детям, а потом вернусь. Выйду замуж за Олега, моего жениха, и мы заживем своей жизнью. Олег работал на заводе, мы копили на кооперативную квартиру.
Он провожал меня в аэропорт Кольцова, обнимал так крепко, будто чувствовал, что отпускает навсегда.
– Ларка, может, не надо? Там же война, слышишь? – говорил он мне тогда, держа за плечи. – Не гони. Останься здесь. Поженимся сейчас, найдем квартиру как-нибудь.
А я смеялась, целовала его в щеку и отвечала, что никакой войны там нет, что советские войска помогают наладить порядок, а я буду лечить детей, делать прививки, работать в чистом госпитале под охраной. Что опаснее всего в моей жизни будет переходить дорогу в Кабуле. Как же я ошибалась. Первые полгода действительно были относительно спокойными. Я работала в Кабульском медпункте, принимала советских специалистов и военных, которые приходили с простудами, расстройствами желудка, мелкими травмами.
Жила в общежитии с другими медсестрами. Мы гуляли по территории советского городка, ходили в столовую, по вечерам играли в домино. Иногда выбирались на базар под охраной, покупать сувениры, ковры, украшения из лазурита. Кабул был странным городом, древним и современным одновременно. Глиняные дувалы соседствовали с пятиэтажками советской постройки. Женщины в парандже шли мимо девушек в джинсах.
На базаре торговали пряностями, коврами и кассетами с западной музыкой. Я влюбилась в этот город сразу, в его краски, запахи, в лица людей. Мне казалось, что я понимаю эту страну. Но были знаки, которые я не хотела замечать. Взрывы по ночам где-то далеко за городом. Вертолеты, бесконечно кружащие над Кабулом. Блокпосты на каждом перекрестке, где военные проверяли документы с напряженными лицами. И взгляды.
Некоторые афганцы смотрели на нас с благодарностью, но другие – с такой ненавистью, что мороз шел по коже. Однажды на базаре я увидела мужчину в черном тюрбане. Он стоял в толпе и смотрел прямо на меня, не отрываясь. В его глазах было что-то холодное, оценивающее, как смотрят на товар. Наш охранник, сержант Макаров, заметил мое замешательство и быстро увел меня прочь.
– Это разведчик, – объяснил он по дороге обратно. – Они запоминают лица, маршруты, слабые места. Потом передают моджахедам. На вас, девчонок, особый спрос. За пленную медсестру хорошо платят.
Я тогда отмахнулась. Мне казалось, что он преувеличивает. Я же под защитой. Со мной всегда охрана. Что может случиться? И вот настал день отъезда в Газни. Майор Соловьев, начальник медслужбы, вызвал меня накануне вечером. Сидел за столом, курил махорку, смотрел устало.
– Волкова, ты можешь отказаться? Я напишу рапорт, что у тебя проблемы со здоровьем. Останешься в Кабуле.
Я удивилась.
– Почему я должна отказываться? Мне дали задание, и я его выполню.
Он долго молчал, потом затушил папиросу.
– Обстановка в Газни нестабильная. Город вроде под контролем, но вокруг душманы. Конвои обстреливают регулярно. Я не хочу рисковать девчонками, но указание сверху. Нужен медперсонал в провинциальном госпитале. Ты умная, Лариса? Подумай сама.
Но я уже решила. Я не трусиха. Я дала слово помогать афганскому народу. И потом, через восемь месяцев я вернусь домой, к Олегу, и у нас будет прекрасная жизнь. Всего восемь месяцев. Если я откажусь, пошлют другую девчонку. А я справлюсь. Я осторожная. Соловьев кивнул, не глядя на меня.
– Ладно. Утром выезд. Берите только самое необходимое. Колонна идет под усиленной охраной.
В ту ночь я долго не могла уснуть. Лежала на казенной кровати, смотрела в потолок. Рядом похрапывала моя соседка по комнате Катя, медсестра из Новосибирска. Я думала об Олеге, о маме, о том, как через восемь месяцев вернусь домой с чемоданом подарков и рассказов. Представляла, как буду показывать фотографии, говорить о том, какую важную работу мы здесь делаем.
Под утро я написала письмо маме, длинное, подробное. Писала о том, как еду помогать детскому госпиталю в провинции, как это важно, как я счастлива, что могу приносить пользу. Обещала привезти ей афганский платок с вышивкой. Запечатала конверт, положила на тумбочку. Катя обещала отправить его на почту. Утром я проснулась от звука грузовиков.
Рассвет только занимался. Я умылась холодной водой из рукомойника, надела форму, собрала небольшую сумку. Две смены одежды, предметы гигиены, медицинский справочник, фотография с Олегом в рамочке. Больше ничего не взяла. Думала, что через восемь месяцев все это вернется со мной домой. На плацу нас уже ждали. Три БТРа, два грузовика с продовольствием и медикаментами.
Двадцать человек личного состава: военные, водители, саперы. И трое медиков: я, еще одна медсестра Галя из Минска и врач, капитан Петренко, мужчина лет сорока. Командир колонны, старший лейтенант Кравцов, провел инструктаж. Говорил быстро, без эмоций.
– Дорога займет четыре часа. Двигаемся без остановок. При обстреле все на пол. Не высовываться. Слушаемся командира экипажа. Вопросы есть?
Вопросов не было. Все молчали. Я увидела, что Галя бледная, губы дрожат. Взяла ее за руку, сжала.
– Все будет хорошо, – тихо сказала я ей. – Мы под защитой.
Мы сели в средний БТР. Внутри темно, тесно, пахнет соляркой и металлом. Кроме нас, шесть военных с автоматами. Один из них, совсем молодой парень с веснушками, протянул мне флягу с водой.
– Берите, пить захотите. Дорога дальняя. Меня Петей зовут. Из Рязани я.
Я улыбнулась ему, взяла флягу.
– Спасибо, Петя. Я Лариса.
Он улыбнулся в ответ, и я подумала, что он совсем мальчишка, лет восемнадцати не больше. Наверное, только закончил школу, когда его призвали. Двигатель взревел, БТР тронулся с места. Через узкую бойницу я видела улицы Кабула, проплывающие мимо. Рассвет окрашивал горы в розовый цвет. Было красиво, спокойно.
Я прислонилась спиной к металлической стенке, закрыла глаза. Думала о госпитале, о детях, которых буду лечить, о письмах, которые буду писать домой, о том, как быстро пролетят эти восемь месяцев. Я не знала, что через три часа моя жизнь разделится на «до» и «после». Что та Лариса Волкова, медсестра из Свердловска, невеста Олега, умрет на горной дороге. И на ее месте родится другой человек. Тот, кто научится выживать любой ценой.
Но пока я сидела в душном БТРе и смотрела в бойницу на афганские горы, еще не зная, что эти горы станут моей тюрьмой на три долгих года. Дорога петляла по горам, как змея. С одной стороны каменная стена, с другой — обрыв. БТР трясло на ухабах так, что зубы стучали. Я держалась за металлический поручень, пытаясь не упасть. Жара нарастала с каждым километром. Внутри машина была как в печи.
Мы сняли куртки, пили воду из фляг, но это не помогало. Петя, тот самый молодой солдат из Рязани, сидел напротив и рассказывал о доме. О матери, которая пекла пироги с капустой. О младшей сестренке, которая пошла в первый класс. О девушке Светке, которая обещала ждать его из армии. Он говорил, и я слушала, и мне казалось, что все это нормальная жизнь, которая продолжается там, дома, пока мы едем по этой чертовой дороге.
– Сколько тебе служить осталось? – спросила я его.
– Четыре месяца, – ответил он, улыбаясь. – Сто двадцать дней, я считаю каждый. Вернусь, женюсь на Светке, устроюсь на завод. А отец обещал замолвить словечко.
Я кивнула.
– А я через восемь месяцев домой. Тоже замуж собираюсь.
– Вот и хорошо, – сказал Петя. – Значит, у нас обоих все впереди.
Мы ехали уже два часа, когда колонна остановилась. Я услышала, как командир кричит что-то по рации. Водитель нашего БТРа выругался сквозь зубы.
– Что случилось? – спросила Галя дрожащим голосом.
– Впереди камни на дороге. Проверяют, не заминировано ли.
Мы ждали минут двадцать. Жара стала невыносимой. Я вытирала пот со лба, пила воду маленькими глотками. Сердце билось быстро, хотя я не понимала почему. Какое-то смутное предчувствие шевелилось внутри, как червь. Наконец колонна снова тронулась. Мы проехали метров триста, может пятьсот. Я начала успокаиваться, думая, что опасность миновала.
И в этот момент мир взорвался. Грохот был такой силы, что я оглохла. Буквально. Звук исчез. Остался только звон в ушах. БТР резко затормозил. Меня швырнуло вперед. Я ударилась лбом о металлическую стенку. Увидела вспышки перед глазами. Кто-то кричал, но я не слышала слов. Только звон. Бесконечный звон.
– На пол! Все на пол! – командир экипажа орал, но я читала по губам.
Я рухнула на железный пол БТРа. Рядом упала Галя. Ее лицо было белым, как мел. Капитан Петренко прижал нас к себе, накрыв своим телом. Военные вскочили, зарядили автоматы, стали стрелять через бойницы. И тут начался ад. Пули били по броне с такой частотой, будто шел град. Звук постепенно возвращался ко мне. Теперь я слышала автоматные очереди, взрывы гранат, крики.
Наш БТР дернулся, попытался развернуться, но дорога была слишком узкой. Мы застряли.
– Засада! – кричал кто-то. – Нас накрыли! Четыре часа дня! Координаты!
Голос оборвался. Я подняла голову и увидела, что механик-водитель упал на приборную панель. Из его спины торчал огромный осколок. Кровь текла по пластику, капала на пол.
– Водитель убит! – заорал кто-то из солдат.
Петя вскочил, полез к рулю.
– Я сейчас заведу! Сейчас вытащу нас!
Но не успел. Второй взрыв ударил прямо под днище нашего БТРа. Машину подбросило, перевернуло на бок. Я летела куда-то, кувыркаясь в воздухе вместе с другими телами, ящиками, автоматами. Удар и темнота. Не знаю, сколько я была без сознания. Может, секунды, может, минуты. Очнулась от того, что кто-то стонал рядом.
Открыла глаза. БТР лежал на боку, внутри был хаос, тела лежали в куче. Кто-то двигался, кто-то нет. Пахло кровью, порохом, горелым металлом. Я пошевелила руками, ногами, вроде все целое. Голова раскалывалась, в ушах звенело, но я была жива. Галя лежала рядом, не двигалась. Я дотронулась до ее шеи, пульса не было. Глаза открыты, смотрят в пустоту. Мертвая.
Я не успела отреагировать. Наверху, там, где раньше была боковая стена, а теперь потолок, раздался стук. Кто-то бил по броне снаружи. Потом металл заскрежетал. Открывали люк.
– Они внутри! – кричал солдат, целившийся вверх.
Люк распахнулся. В проеме появилась фигура в чалме с автоматом. Наш солдат выстрелил, фигура упала. Но следом полезла другая. И еще одна. Моджахеды прорвались внутрь. Началась резня. Они стреляли в упор, добивали раненых. Петя пытался драться, замахнулся прикладом, но его застрелили. Он упал рядом со мной, кровь брызнула мне на лицо. Его глаза смотрели прямо на меня, удивленно, будто он не понимал, что произошло.
Я лежала, не двигаясь. Инстинкт. Древний, животный инстинкт велел замереть, притвориться мертвой. Я закрыла глаза, расслабила все мышцы. Лежала под телами, в луже чужой и своей крови, и молилась всем богам сразу. Христианскому Богу из детства, которого почти забыла, мусульманскому Аллаху, которого слышала в призывах муэдзина, любым силам, которые могли услышать. Молилась, чтобы они прошли мимо, чтобы не заметили, что я жива.
Моджахеды ходили между телами, переворачивали их, стреляли контрольные выстрелы в голову. Я слышала их голоса, грубые, резкие фразы на дари. Не понимала слов, но понимала смысл. Они проверяли, есть ли живые. Чья-то рука схватила меня за плечо, перевернула на спину. Я не шевелилась, даже не дышала. Легкие горели, требовали воздуха, но я не делала ни вдоха.
Надо мной нависла фигура – пожилой мужчина с седой бородой в грязной чалме. Он смотрел на меня несколько секунд, потом толкнул ногой в бок. Я не отреагировала. Он что-то крикнул своим, ушел дальше. Я лежала еще долго. Слышала, как они обыскивают тела, забирают оружие, документы, часы. Слышала, как вытаскивают трупы наружу, один за другим. Наконец голоса стали тише, отдалились.
Я открыла глаза. Внутри БТРа никого не было. Только кровь. Много крови. Я медленно поползла к люку. Выглянула наружу. Картина была как из фильма ужасов. На дороге лежали тела. Наши солдаты, водители, медики. Все мертвые. Моджахеды стояли кучками. Курили, смеялись, делили добычу. Их было человек тридцать, может больше. У всех автоматы, гранаты, ножи за поясами.
Я попыталась спрятаться обратно, но было поздно. Один из них заметил движение, крикнул. Все обернулись. И в следующую секунду они окружили БТР. Вытащили меня наружу, как куклу. Я не сопротивлялась. Помнила слова майора Соловьева: «Покажешь характер – убьют сразу. Будешь смирной – может, оставят жить».
Меня бросили на землю. Старик в черной чалме, видимо, командир, подошел ближе. Присел на корточках, заглянул в лицо. Сказал что-то на дари, я не понимала. Он повторил громче, раздраженно. Другой моджахед, помоложе, с редкой бородкой, сказал по-русски с сильным акцентом.
– Он спрашивает: «Ты кто? Солдат? Шпион?»
– Я медсестра, – прохрипела я. – Лечу людей, детей лечу.
Молодой перевел. Старик усмехнулся, ответил что-то, и молодой перевел:
– Шурави убивают наших детей. Теперь ты будешь страдать за всех.
Меня подняли, связали руки за спиной. Веревка впилась в запястья так, что я вскрикнула. Один из моджахедов ударил меня по лицу, зашипел что-то. «Замолчи», – поняла я без перевода. Меня повели к лошадям. Точнее, к ослу. Маленькому грязному животному с потертой попоной. Меня забросили на него, как мешок. Кто-то привязал мои ноги под животом осла, чтобы я не упала. Колонна тронулась в путь.
Я лежала поперек осла, качаясь на каждом шагу, задыхаясь от пыли и боли. Голова болталась вниз, кровь приливала к лицу. Я видела землю, камни, следы копыт. И думала только об одном. Я жива. Пока что жива. Но какой ценой я останусь жива дальше? Этого я еще не знала, но скоро узнаю. Дорога в горы заняла вечность. Я не знала, сколько прошло времени. Может, три часа, может, пять.
Я теряла и возвращала сознание. Солнце палило нещадно, а я лежала на этом ослике, связанная, с головой вниз. Кровь пульсировала в висках, перед глазами плыли черные круги. В какой-то момент меня вырвало прямо на землю, но караван не остановился. Они просто смеялись. Когда мы наконец остановились, я уже не чувствовала ног. Меня развязали и стащили с осла.
Упала на каменистую землю, не удержавшись. Кто-то больно пнул в ребра, заставляя подняться. Я с трудом встала на ватные ноги, огляделась. Мы были в кишлаке. Глиняные дувалы, узкие улочки, запах навоза и дыма. Любопытные лица выглядывали из дверей, окон. Дети выбежали смотреть на пленницу. Кидали в меня камешки, плевались, кричали что-то злое.
Женщины в парандже стояли поодаль, их глаза над краем ткани смотрели с ненавистью. Меня втолкнули в узкий проход между глиняными стенами. Потом грубо толкнули в сарай. Маленькое строение без окон, с глиняным полом и запахом овец. Дверь захлопнулась за мной, засов лязгнул снаружи. Темнота накрыла меня, как одеяло.
Я стояла несколько минут, не двигаясь. Глаза медленно привыкали к темноте. Различила очертания. Пустое помещение, метра три на два. В углу лежала куча гнилой соломы. Больше ничего. Ни окна, ни света. Только узкая щель под дверью, через которую пробивалась полоска дневного света. Я опустилась на землю, прислонилась спиной к стене, и только сейчас, в темноте и одиночестве, до меня дошло все, что произошло.
Засада, взрывы, кровь, тела моих товарищей. Петя с удивленными глазами, Галя с пустым взглядом. Все мертвые, а я? Я живая. Я в плену у моджахедов. И что? Что они со мной сделают? Слезы покатились сами собой. Я уткнулась лицом в колени и плакала беззвучно, судорожно. Плакала от страха, от боли, от осознания того, что моя жизнь только что перевернулась.
Еще вчера я была советской медсестрой с будущим, с женихом, с планами. А сегодня я пленница в афганском кишлаке, и никто не знает, где я. Даже не знает, жива ли я. Время в темноте течет по-другому. Я не знала, день сейчас или ночь, прошел час или десять. Я сидела, прислушиваясь к звукам снаружи. Голоса, топот ног, блеяние овец, детский плач. Жизнь кишлака текла своим чередом, а я была заперта в этой каменной коробке, забытая всеми.
Голод подступил не сразу. Сначала была просто жажда. Рот высох, язык прилип к небу. Я облизывала запекшиеся губы, пытаясь найти хоть каплю влаги. Думала о воде, о холодном свердловском водопроводе, из которого можно было пить не боясь, о прохладной газировке из автомата. Даже о теплой воде из фляжки Пети, которую он предлагал мне в БТРе. Петя. Он мертв. Все мертвы.
Не знаю, сколько прошло времени, когда дверь наконец открылась. Яркий свет ударил в глаза, я зажмурилась, закрылась рукой. В проеме стоял подросток лет четырнадцати с жестяной миской в руках. Он швырнул миску на пол, вода расплескалась. Потом захлопнул дверь так же быстро, как открыл. Я бросилась к миске. В ней оставалось на донышке немного мутной воды. Я пила, жадно, не обращая внимания на привкус грязи.
Вылизала миску досуха, потом снова села в углу и снова стала ждать. Кормили раз в сутки, точнее не кормили, а швыряли внутрь лепешку и миску воды. Лепешка была черствой, жесткой, но я грызла ее, заставляя себя жевать и глотать. Нужно было выжить. Пока я жива, есть надежда. Дни сливались в один бесконечный кошмар. Я сидела в темноте, слушала звуки снаружи, считала удары своего сердца.
Пыталась понять, что они со мной собираются делать, почему не убили сразу, зачем держат здесь. На четвертый день, а может на пятый, я уже сбилась со счета, дверь открылась. Не подросток, а двое взрослых мужчин с автоматами. Они вошли, схватили меня под руки, потащили наружу. Я пыталась идти, но ноги не слушались после дней неподвижности. Они волокли меня по земле, как куклу.
Вывели на площадь в центре кишлака. Там уже стоял старик в черной чалме, тот самый командир, который разговаривал со мной на дороге. Рядом с ним несколько его людей и переводчик, молодой моджахед с редкой бородкой. Меня поставили перед стариком. Я едва держалась на ногах. Он смотрел на меня долго, оценивающе, потом заговорил. Переводчик переводил фразу за фразой.
– Это Шариф-хан. Он командир этого отряда. Ты его пленница. Ты шурави, враг. За вас платят деньги. Можем продать тебя другим моджахедам. Или убить, или оставить здесь.
Я слушала, не перебивая. Горло пересохло, но я заставила себя говорить.
– Что? Что вы хотите от меня?
Шариф-хан ответил, переводчик передал:
– Ты можешь стать его женой. Родишь ему сыновей, будешь жить. Или откажешься, умрешь. Выбор твой.
Я смотрела на этого старика. Ему было лет пятьдесят, может, больше. Лицо обветренное, жесткое, глаза холодные. Он смотрел на меня не как на человека, а как на вещь, которой можно распорядиться по своему усмотрению.
– Нет, – сказала я. – Не буду.
Не знаю, откуда взялась эта смелость. Может, от отчаяния, может, от усталости. Я была готова умереть, но не готова стать собственностью этого человека. Шариф-хан даже не изменился в лице. Кивнул своим людям. Меня схватили, потащили обратно в сарай. Швырнули на пол, заперли дверь. И началось самое страшное.
Неделю мне не давали еды. Только воду раз в день, маленькую миску. Голод пришел на третий день. Сначала просто ныло в животе. Потом боль стала острой, режущей. Я сворачивалась клубком, держалась за живот, стонала. Пила воду, пытаясь обмануть желудок. Не помогало. На седьмой день я была так слаба, что не могла подняться. Лежала на соломе, смотрела в темноту. Думала о маме.
О том, как она, наверное, уже получила извещение о моей смерти. Плачет, хоронит меня заочно. А я здесь, в этой дыре, умираю медленно от голода. Может, это милосердие? Может, лучше умереть так, чем... Дверь открылась. Снова двое мужчин. Снова потащили к Шариф-хану. Я не сопротивлялась. Не было сил. Он смотрел на меня. Я видела себя его глазами. Грязная, исхудавшая, сломленная женщина.
Он заговорил, переводчик передал:
– Последний раз спрашивает. Согласна стать женой?
Я открыла рот, но голоса не было. Облизала губы, попробовала снова.
– Нет. Не буду.
Шариф-хан кивнул, сказал что-то своим людям. Переводчик перевел, и его слова ударили сильнее любого удара.
– Сегодня вечером на площади казнят троих пленных солдат. Их поймали вчера недалеко от базы. Если ты откажешься, завтра казнят еще троих. Каждый день, пока ты не согласишься.
Я смотрела на него, не веря. «Это же блеф! Он не может!» Но в его глазах я увидела правду. Он не блефовал. Он убьет их и будет убивать дальше. Из-за меня. Потому что я не соглашаюсь.
– У меня трое пленных солдат. Молодые. У всех семьи дома ждут. Их кровь будет на тебе. Каждая капля. Подумай, шурави!
Меня увели обратно. Заперли. Я осталась одна с этим знанием. Трое солдат умрут сегодня. И еще трое завтра. И послезавтра. Из-за моего отказа. Я сидела в темноте и плакала. Ни от боли, ни от страха. От беспомощности. От того, что любой мой выбор — это смерть. Моя или чужая. Вечером я услышала крики на площади. Автоматные очереди. Потом тишина. Трое убиты.
Я закрыла уши руками, но звуки все равно просочились внутрь и остались там навсегда. Утром пришли снова, я уже не могла идти. Они несли меня. Положили перед Шариф Ханом. Он смотрел сверху вниз, ждал ответа.
– Я... я согласна, – прошептала я.
Это было предательство самой себя, своих принципов, своей страны. Но это была жизнь, моя и тех троих, кто ждал казни сегодня. Шариф-ханкивнул удовлетворенно. Приказал своим людям увести меня, вымыть, одеть. Я стала его собственностью, его наложницей, его пленницей. И началась моя новая жизнь, жизнь в рабстве. Жизнь, где каждый день я умирала понемногу, но продолжала дышать, потому что выживание – это не героизм, это просто упрямое нежелание сдаваться окончательно.
Меня привели в дом Шарифа Хана – большой глиняный дом с узкими окнами и внутренним двором. В доме уже жили две его жены: Гульнара, женщина лет сорока с жестким лицом, и Фарида, младшая, лет двадцати пяти, худенькая и запуганная. Обе смотрели на меня с ненавистью. Меня отвели в отдельную комнату, крошечную, с глиняным полом и тонким матрасом на земле.
Никакой мебели, только узкое окошко под потолком, через которое пробивался свет. Две женщины, жены Шарифа или служанки, я не поняла, грубо раздели меня, бросили в медный таз с холодной водой, скребли мочалкой из грубой ткани, пока кожа не покраснела. Я не сопротивлялась, сидела в тазу и смотрела в пустоту. Потом одели в длинное платье, темное, грубое. Накинули платок, закрыли волосы. Посмотрели на меня оценивающе, покачали головами. Одна из них плюнула к моим ногам, вторая толкнула к выходу.
Меня привели в другую комнату, побольше, с коврами на полу. Там ждал Шариф Хан. Он сидел на подушках, курил кальян. Увидел меня, кивнул. Сказал что-то резко. Женщины вышли, оставив нас одних. Я стояла у двери, не решаясь двинуться. Он смотрел на меня долго, потом поманил пальцем.
– Иди сюда.
Я подошла. Ноги еле двигались. Он встал, подошел ближе. Взял за подбородок, повернул мое лицо к свету. Изучал, как изучают товар. Потом кивнул сам себе, провел рукой по моим волосам под платком.
– Будешь слушаться, будешь молиться Аллаху, родишь мне сыновей, понимаешь?
Я не ответила. Не могла. Он сжал пальцы на моем подбородке сильнее, до боли.
– Понимаешь?
– Да, – прошептала я.
– Хорошо.
Он толкнул меня на ковры. И началась моя первая ночь в качестве его наложницы. Не буду описывать детали. Некоторые вещи слишком тяжелы, чтобы произносить их вслух. Скажу только одно. Я научилась уходить от реальности. Лежала под ним и представляла, что это не я. Что это другая женщина, а я где-то далеко. В Свердловске, на кухне с мамой. Или в кино с Олегом. Или просто в пустом месте, где ничего нет. Ни боли, ни страха, ни унижения. Только пустота.
Когда он закончил, я лежала неподвижно. Он встал, оделся, ушел. Я осталась одна. Свернулась клубком на ковре и пролежала так до утра. Не плакала. Слез больше не было, было только оцепенение. Утром пришла Гульнара, старшая жена. Посмотрела на меня с презрением. Бросила мне паранджу.
– Надень, пойдешь со мной.
Я оделась. Паранджа была тяжелой, душной. Через узкую сеточку я плохо видела мир. Все стало тусклым, далеким, ненастоящим. Может, так даже лучше. Гульнара повела меня по дому, показывая, что я должна буду делать. Готовить еду, стирать одежду, убирать в доме, ухаживать за детьми. У нее было двое сыновей, у Фариды дочка. Я слушала, кивала, делала то, что велели.
Дни превратились в одно и то же. Просыпалась на рассвете под призыв муэдзина. Шла на кухню, готовила лепешки, варила рис, мыла посуду в холодной воде, стирала белье во дворе, развешивала на веревках. Играла с детьми, которые боялись меня и дразнили «шурави». Молилась, когда заставляли. Становилась на колени, повторяла незнакомые слова. Не понимала их, но повторяла, чтобы выжить.
Ночами приходил Шариф-хан. Не каждую ночь, но часто. Я не сопротивлялась. Просто уходила внутрь себя, в то пустое место, где меня не было. А потом, когда он уходил, лежала и считала дни. Сколько я здесь? Месяц? Два? Побег казался невозможным. Кишлак был в горах, окруженный патрулями моджахедов. Я не знала дороги. Даже если бы сбежала, куда идти, как найти советскую базу. И главное, они поймают, убьют. Или хуже, казнят на площади, как пример другим.
Но я выживала день за днем, потому что внутри меня теплилась крошечная надежда. Когда-нибудь будет шанс. Когда-нибудь я сбегу. Нужно только ждать. Через три месяца я поняла, что беременна. Тошнило по утрам, кружилась голова, грудь налилась. Я испугалась сначала. Ребенок. Здесь. От него. Это было худшее, что могло случиться. Но Шариф-хан обрадовался.
Когда я через Гульнару передала ему эту новость, он пришел ко мне, положил руку мне на живот, улыбнулся. Впервые я видела его улыбку.
– Сын. Ты родишь мне сына. Хорошо.
С того момента отношение ко мне изменилось. Шариф больше не приходил ночами, берег ребенка. Гульнара перестала толкать меня и заставлять делать тяжелую работу. Мне давали лучшую еду, разрешали больше отдыхать. Я стала ценной, как инкубатор для его наследника. Беременность протекала тяжело. Токсикоз мучил до четвертого месяца. Я худела вместо того, чтобы полнеть.
Лежала на матрасе, смотрела в потолок. Чувствовала, как внутри меня растет ребенок. Ребенок врага. Ребенок моего тюремщика. Я пыталась не думать о нем, но это было невозможно. Он был частью меня. Он шевелился, толкался изнутри. Напоминал о себе каждую минуту. Что я чувствовала к нему? Ненависть, любовь. Не знаю. Наверное, смесь всего. Он не был виноват в том, как был зачат. Но он связывал меня с этим местом крепче любых цепей.
Роды начались на девятом месяце, ночью. Схватки были такими сильными, что я кричала. Гульнара и деревенская повитуха сидели рядом, говорили что-то успокаивающее. Но я не слышала. Была только боль, нескончаемая, раздирающая. Рожала я долго, больше десяти часов. Думала, что умру. Молилась, чтобы все закончилось, любым способом. Но тело не хотело умирать. Оно хотело жить, и ребенок хотел жить.
Наконец он вышел. Крик. Я услышала крик новорожденного. Повитуха подняла его, показала мне. Мальчик. Крошечный, красный, морщинистый.
– Сын, – сказала Гульнара с удовлетворением. – Шариф Хан будет доволен.
Мне положили ребенка на грудь. Он искал грудь инстинктивно, нашел, начал сосать. Я смотрела на него и не понимала, что чувствую. Это мой ребенок, мой сын, но в то же время сын Шарифа Хана, живое напоминание о моем плене. Шариф пришел через час, взял ребенка на руки, посмотрел, улыбнулся опять.
– Исмаил. Назову его Исмаил. Хорошее имя, Исмаил.
Ребенок, о котором я не просила. Ребенок, которого я родила в плену. Он стал моей новой цепью. Потому что теперь я не могла просто сбежать. Как я могу оставить его? Как я могу забрать его с собой, если побег будет опасным? Я была в ловушке. Сильнее, чем когда-либо. Прошло два года. Исмаилу было уже два годика. Смешной мальчишка с темными глазами Шарифа и моими русыми волосами.
Он начал говорить. На дари, конечно. Называл меня «момо», «мама». Бегал по двору, играл с другими детьми, смеялся. Обычный ребенок. Я смотрела на него и не узнавала себя. Кто я теперь? Лариса Волкова, медсестра из Свердловска? Нет. Та Лариса умерла в БТРе два года назад. Теперь я была просто женщина в парандже, третья жена полевого командира, мать его ребенка.
Я говорила на дари свободно, готовила афганскую еду, молилась пять раз в день, хотя не верила ни в какого Аллаха. Я растворилась в этой жизни. Но внутри, глубоко внутри, я оставалась собой. Каждую ночь, когда все спали, я лежала и планировала побег. Рисовала в голове карты, вспоминала обрывки разговоров моджахедов о расположении советских баз. Запоминала маршруты караванов, названия кишлаков. Искала возможность.
Отношения с другими женами стали сносными. Гульнара все еще смотрела на меня с презрением, но уже не била, не толкала. Фарида иногда даже разговаривала со мной, робко, украдкой. Я понимала ее. Мы обе пленницы в этом доме, просто ее поймали раньше. Шариф Хан стал мягче, не избивал меня. Даже иногда спрашивал мое мнение о каких-то бытовых вещах. Для него я стала человеком, а не просто трофеем. Мать его сына.
Это давало мне маленькую власть в доме. Но я никогда не забывала, кто он. Убийца. Тот, кто расстрелял наш конвой. Тот, из-за кого погибли Петя, Галя и все остальные. Я ненавидела его каждой клеткой, но притворялась. Улыбалась, когда нужно. Слушалась. Играла роль покорной жены. Потому что это был единственный способ остаться в живых и дождаться шанса.
Шанс почти представился через полтора года после рождения Исмаила. Была зима, холодная, снежная. Шариф Хан уехал в рейд с большей частью своих людей. В кишлаке остались только старики, женщины, дети и несколько охранников. Я лежала ночью и думала. Сейчас. Сейчас или никогда. Охраны мало. Я знаю, где держат лошадей. Могу взять одну, поехать на север. Там советская база, километров двадцать, не больше. Доберусь за ночь, если повезет.
Я встала тихо. Оделась в теплую одежду, накинула паранджу. Взяла Исмаила, спящего, теплого. Он не проснулся, когда я завернула его в одеяло. Я прижала его к груди и вышла из дома. Луна светила ярко, снег скрипел под ногами. Я шла к загону для лошадей, озираясь. Тихо. Никого. Дошла до загона. Выбрала лошадь, молодую, сильную. Начала седлать ее дрожащими руками.
И тут услышала голос за спиной.
– Куда собралась, шурави?
Я обернулась. Пастух. Старый мужчина, который пас овец. Стоял с палкой в руках, смотрел на меня.
– Я... я просто...
Он не дал мне договорить, закричал пронзительно, громко.
– На помощь! Шурави бежит!
Все рухнуло в одну секунду. Из домов выбежали люди, охранники с автоматами. Меня схватили, вырвали у меня Исмаила. Он проснулся, заплакал. Я кричала, пыталась вырваться. Бесполезно. Меня волокли обратно в дом Шарифа. Бросили на пол в той комнате, где я спала. Связали руки. Охранник ударил меня прикладом по спине. Я упала, задыхаясь от боли.
– Вернется Шариф-хан, решит, что с тобой делать. А пока лежи здесь!
Я лежала до утра, плакала. Шанс был, и я его упустила. Из-за старого пастуха. Из-за своей медлительности. Из-за того, что взяла ребенка, может, надо было оставить его? Но я не могла. Не могла бросить своего сына. Шариф вернулся через три дня, вошел в комнату, где меня держали связанной, посмотрел на меня долго, лицо каменное, потом ударил кулаком в лицо.
Я упала на бок, он бил еще, по ребрам, по спине, по ногам, бил молча, методично. Я кричала, просила остановиться, он не останавливался. Когда закончил, я лежала на полу, не в силах двигаться. Дышала с трудом. Ребра хрустнули. Наверное, сломались. Кровь во рту. Он присел рядом, схватил меня за волосы, поднял мою голову.
– В следующий раз убью твоего сына на твоих глазах. Потом убью тебя. Медленно. Понимаешь?
– Понимаю, – прошептала я.
– Хорошо.
Он отпустил меня. Голова ударилась об пол. Потом он ушел, заперев дверь. Я лежала несколько дней. Гульнара приносила воду, еду. Даже перевязала ребра, молча, не глядя в глаза. Может, ей было жаль? Или просто она понимала, любая из нас могла бы попытаться сбежать? Когда я смогла встать, я уже знала: побег невозможен. Ни с ребенком, ни без него. Я в ловушке, и выхода нет.
Но я продолжала ждать, продолжала надеяться, потому что надежда – это единственное, что оставалось у меня. Надежда, что когда-нибудь, как-нибудь я вырвусь отсюда. Или умру, пытаясь. Прошел еще год. Исмаилу исполнилось три. Он бегал по двору, гонял кур, играл с деревянным мечом, который ему вырезал один из моджахедов. Уже понимал, кто такой его отец, командир, которого все боятся и уважают.
Шариф баловал сына. Сажал к себе на колени, рассказывал истории о джихаде, о борьбе с шурави. Мальчик слушал, раскрыв рот. Я смотрела на них и понимала. Мой сын растет врагом моей страны. Он будет моджахедом, убийцей советских солдат. Таких, как Петя из Рязани. И я ничего не могу с этим поделать. Но однажды все изменилось. Весна 1985 года.