Шариф-хан собрал своих людей на совет. Я, как обычно, готовила еду для мужчин. Приносила чай, лепешки. Они думали, что я не понимаю их разговоров. Но я понимала каждое слово. Два с половиной года в плену научили меня дари лучше, чем годы учебы. Слушала и запоминала. Они планировали большой рейд на советскую базу. База находилась в двадцати километрах отсюда, прямо на север. Атаковать собирались через неделю. Большими силами, несколько отрядов объединятся. Шариф был уверен в победе.
Когда мужчины разошлись, я убрала посуду и вернулась к себе. Села на матрас, прижала колени к груди. Думала. Это мой шанс. Последний шанс. Когда начнется бой, там будет хаос. Взрывы, стрельба, паника. Моджахеды будут заняты атакой. А я смогу... Что? Сбежать? Как? План созревал медленно, по кусочкам. Я буду с женщинами, которые сопровождают отряд. Мы всегда едем следом за мужчинами. Готовим, ухаживаем за ранеными, хороним убитых.
Я буду там. А когда советские ударят в ответ, когда будут взрывы, я упаду. Притворюсь убитой. Лягу среди мертвых тел и не буду дышать. Моджахеды подумают, что я погибла, и уйдут. А потом, когда затихнет, я встану и побегу к советским позициям. Но главное — Исмаил. Я не могу взять его с собой. Трехлетний ребенок заплачет, закричит, выдаст меня. Если я попытаюсь бежать с ним, нас обоих убьют. Значит, придется оставить его здесь.
Эта мысль разрывала меня на части. Оставить сына? Своего ребенка? Бросить его в этом кишлаке среди моджахедов, которые вырастят из него убийцу? Как я могу? Но как я могу остаться? Еще год, два, десять? Прожить всю жизнь в плену? Умереть здесь, в этих горах, так и не увидев мать, родину, свободу? Я плакала каждую ночь. Тихо, чтобы никто не услышал. Разрывалась между материнством и выживанием. Между любовью к ребенку и ненавистью к этому месту.
Решение пришло само. Я сбегу. Доберусь до советских. Расскажу все. И тогда, может быть, они придут сюда, спасут Исмаила. Заберут его. Вырастим его вместе, в Союзе, нормальным человеком. Это единственный способ спасти нас обоих. Я начала готовиться. Тайно, по чуть-чуть. Собирала сухие лепешки, прятала под одеждой. Каждый день отламывала кусочек, заворачивала в тряпку, прятала в укромное место во дворе. Через неделю у меня была горсть еды, на день, может, два.
Однажды ночью нашла у убитого советского солдата, которого моджахеды притащили как трофей, компас. Маленький, потертый, но рабочий. Стрелка показывала север. Я спрятала его в складках одежды. Если удастся сбежать, компас приведет меня к базе. Из старых тряпок связала теплую накидку для себя. Афганские ночи холодные, даже весной. Нужна будет защита от холода. Шила по ночам, когда все спали. Прятала под матрасом.
Оставалось самое тяжелое — попрощаться с Исмаилом, не попрощавшись. Я не могла сказать ему, что ухожу, он не поймет, расскажет кому-нибудь, и все рухнет. Ночь перед рейдом я не спала. Сидела рядом с сыном, смотрела, как он спит. Такой маленький, беззащитный. Его лицо мирное во сне. Я гладила его по голове, целовала в лоб. Запоминала каждую черточку.
– Мой маленький, прости меня, прости, что оставляю тебя, но я вернусь, обещаю. Найду способ забрать тебя отсюда. Ты будешь жить нормальной жизнью, без войны, без крови. Я сделаю все, чтобы спасти тебя.
Он не слышал, спал спокойно, сосал большой палец, как делал всегда. Мой ребенок, плоть от плоти, и я бросаю его. Под утро я легла рядом с ним, обняла. Последний раз вдохнула запах его волос. Молоко, солнце, детство. Закрыла глаза, попыталась заснуть хоть на час. Не получилось. В голове крутились мысли: а вдруг не получится? А вдруг меня убьют по-настоящему? А вдруг я больше никогда не увижу Исмаила? Но выбора не было. Это единственный шанс, и я должна его использовать.
Утром стало на рассвете, умылась холодной водой, надела старое темное платье, накинула паранджу. Спрятала под одеждой тряпку с лепешками, компас, теплую накидку. Все это было небольшим, незаметным. Исмаил проснулся, потянулся.
– Момо, дай воды.
Я дала ему воду, поцеловала в макушку. Он улыбнулся мне. Я улыбнулась в ответ, хотя на душе была тьма. Гульнара позвала меня. Пора. Мужчины уже седлали лошадей, собирали оружие, проверяли патроны. Женщины грузили мешки с едой, котлы, одеяла на ослов. Мы всегда сопровождали отряд в дальних рейдах. Готовили, лечили раненых, хоронили убитых.
Я встала в ряд с другими женщинами. Пятеро нас было. Я, Гульнара, Фарида и две молодые женщины из соседнего дома. Нас посадили на ослов. Караван тронулся. Я обернулась. В окне дома стоял Исмаил, махал мне рукой.
– Пока, мамо, возвращайся скорее.
Я махнула в ответ. Последний раз. Может быть, последний раз в жизни вижу своего сына. Потом повернулась вперед, смотрела на горы. Где-то там, на севере, советская база. Свобода, дом, жизнь. Мы ехали весь день. К вечеру остановились в ущелье, разбили лагерь. Мужчины сидели у костров, чистили оружие, обсуждали план атаки. Женщины готовили еду.
Я варила рис, пекла лепешки на углях, делала все автоматически, не думая. Шариф-хан подошел ко мне, посмотрел в глаза.
– Ты странная сегодня. Что-то не так?
– Нет. Все хорошо. Просто устала.
Он кивнул.
– Завтра будет большой бой. Ты останешься с женщинами в укрытии. Будешь ухаживать за ранеными. Понятно?
– Понятно.
Он ушел. Я выдохнула. Завтра. Завтра все решится. Или я сбегу, или умру. Третьего не дано. Ночью не спала. Лежала под открытым небом, смотрела на звезды. Думала о маме. Интересно, она жива? Получила ли похоронку на меня? Оплакала ли? Или все еще надеется, что я где-то жива? Думала об Олеге. Он, наверное, давно женился. У него семья, дети. Я для него мертвая. Может, он иногда вспоминает меня. А может, забыл.
Думала о Пете, о Гале. О всех, кто погиб в том БТРе. Если я сбегу, я расскажу о них. Расскажу, как они погибли. Их имена не будут забыты. И думала об Исмаиле. О том, что я худшая мать на свете. Бросаю ребенка ради свободы. Но что я могу сделать? Остаться здесь, растить его убийцей? Или попытаться спасти хотя бы себя, а потом вернуться за ним? Нет правильного ответа. Есть только боль. И выбор, который разрывает душу.
Рассвет пришел холодный и серый. Я встала, натянула паранджу. Проверила, все ли на месте. Компас, еда, накидка. Все на месте. Женщины погрузили вещи на ослов, мужчины выступили вперед, колонна растянулась по ущелью. Мы ехали следом, в двухстах метрах позади. Я смотрела на спины моджахедов. Один из них – Шариф-хан. Отец моего ребенка. Мой тюремщик. Человек, которого я ненавижу всей душой. Сегодня я либо вырвусь на свободу, либо умру. Но назад дороги нет. Я иду вперед. К своей судьбе.
Атака началась на рассвете. Мы стояли в укрытии, скалистом углублении, метрах в трехстах от советской базы. Слышали, как моджахеды ползут к периметру, готовятся к штурму. Было тихо. Напряженная, звенящая тишина перед бурей. Потом грянуло. Взрывы, автоматные очереди, крики. Все смешалось в один сплошной грохот. Я сидела с другими женщинами, прижавшись к холодному камню. Гульнара читала молитвы, перебирая четки. Фарида дрожала. Две другие женщины обнялись, прятали лица.
Бой продолжался. Я слышала, как моджахеды кричат команды, как рвутся гранаты. Видела дым над базой, что-то загорелось. Думала, они прорвались? Или советские держат оборону? Первых раненых принесли через час. Трое мужчин. У одного оторвана кисть, у второго пулевое ранение в живот. Третий без сознания, голова в крови. Гульнара раскомандовала.
– Быстро! Вода! Бинты! Давайте сюда!
Мы бросились помогать. Я перевязывала культю первому, останавливала кровь. Руки работали автоматически. Медсестра во мне проснулась после трех лет молчания. Перевязала, затянула жгут. Он кричал от боли, но я не останавливалась. Второму было хуже. Пуля в живот, смертельно. Он умрет через час, может два. Я ничего не могла сделать. Просто дала ему воды, накрыла одеялом. Он смотрел на меня благодарно, шептал что-то. Потом закрыл глаза.
Раненых несли все больше. Семь, десять, пятнадцать человек. Мы не успевали. Кровь была повсюду. Стоны, крики, мольбы о помощи. Я бегала от одного к другому, перевязывала, останавливала кровотечение, давала воду, не думала ни о чем, кроме работы. И вдруг грохот такой силы, что земля дрогнула под ногами. Советская артиллерия открыла ответный огонь. Снаряды начали падать на позиции моджахедов.
Один упал метрах в ста от нашего укрытия. Взрыв. Столб земли взметнулся вверх. Второй ближе. Третий еще ближе.
– Они корректируют огонь! – закричала Гульнара. – Бегите!
Женщины вскочили, бросились в рассыпную. Я тоже побежала, но не туда, куда они. Я побежала ближе к линии фронта. Туда, где падали снаряды. Туда, где был хаос и смерть. Следующий снаряд упал совсем рядом. Взрывная волна сбила меня с ног, швырнула на землю. Я ударилась головой о камень, увидела вспышки перед глазами, уши заложило. Только звон. Бесконечный звон.
Лежала несколько секунд, не понимая, где я. Потом вспомнила. План. Надо притвориться мертвой. Сейчас. Немедленно. Я открыла глаза. Вокруг дым, пыль, кровь. В нескольких метрах лежали тела. Трое, четверо, пятеро. Моджахеды и женщины, которых накрыло взрывом. Кто-то стонал, кто-то не двигался. Я поползла к ним. Медленно, чтобы не заметили. Добралась до груды тел, легла рядом.
Одна из женщин была убита. Лицо в крови, глаза открыты. Я взяла ее кровь рукой, размазала по своему лицу, шее, закрыла глаза, расслабила все мышцы, стала мертвой. Слышала, как кто-то бежит мимо, голоса моджахедов проверяют убитых и раненых. Шаги приближались, остановились рядом. Кто-то толкнул меня ногой в бок, я не пошевелилась. Терпела боль, не дышала. Сердце колотилось так громко, что казалось, они услышат. Но они не слышали.
– Эта мертва. Пошли, надо остальных проверить.
Шаги удалились. Я лежала еще долго, не смея двигаться. Бой продолжался. Выстрелы, взрывы, крики. Но они становились тише. Дальше. Моджахеды отступали. Прошел час, может два, я не знала. Время остановилось. Я лежала среди мертвых, притворяясь одной из них. Чувствовала, как холод от земли пробирается сквозь одежду, как затекают руки, ноги, но не шевелилась.
Наконец стихло. Бой закончился. Я слышала далекие голоса. Моджахеды собирали своих раненых, хоронили убитых, отступали. Я ждала. Ждала, когда они уйдут совсем. Часа через три все затихло. Я осторожно приоткрыла один глаз. Огляделась. Никого рядом. Дым стелется над полем боя. Трупы лежат кучами. Моджахеды и несколько советских солдат, которых вытащили из базы.
Я медленно пошевелила пальцами, потом рукой, потом всем телом. Встала на четвереньки, огляделась снова. Точно никого. Поднялась на ноги. Закружилась голова от удара, от страха, от того, что не ела целый день. Устояла, держась за камень. Посмотрела в сторону базы. Советские позиции были в километрах трех. Между мной и ими открытое поле, усеянное воронками, телами, обломками техники. Опасно. Но другого пути нет.
Я достала компас. Стрелка показывала север. Туда. Прямо туда. Сделала первый шаг, потом второй. Потом пошла, пригибаясь от камня к камню, от воронки к воронке. Пряталась, озираясь. Каждый звук заставлял замирать. Каждое движение вдали казалось врагом. Километр. Два. Ноги подкашивались, но я шла. Рана в боку, которую я получила от штыка при проверке, кровоточила. Платье промокло. Голова кружилась, но я шла, потому что остановка означала смерть.
Ближе к вечеру вдали увидела технику. Советские БТРы, грузовики, база. Я ускорилась, забыв об осторожности. Бежала, спотыкаясь о камни, задыхаясь. Еще пятьсот метров. Четыреста, триста. Я видела фигуры на блокпосту. Солдаты с автоматами. Они меня заметили, направили оружие в мою сторону.
– Стой! Ни шагу! – кричал кто-то.
Я остановилась. Подняла руки вверх. Закричала, срываясь на хрип.
– Свои! Я своя! Лариса Волкова! Медсестра! В плену с восемьдесят второго!
– Что? Подойди медленно!
Я шла медленно, шатаясь. Руки подняты, ладони открыты. Солдаты не опускали автоматов. Я подошла ближе, еще ближе. Теперь они видели мое лицо, грязное в крови, со шрамами. Видели мою одежду, афганскую, рваную.
– Кто ты? – спросил офицер, выходя из-за БТРа. Майор, судя по погонам.
– Лариса Волкова, – повторила я. – Медсестра, попала в плен в феврале 1982 года. Под Газни. Колонну расстреляли. Я три года... Три года была у моджахедов. Сбежала сегодня, во время боя. Притворилась мертвой.
Он смотрел на меня долго, недоверчиво. Потом подошел ближе, посветил фонарем в лицо.
– У тебя документы есть?
– Нет. Все забрали.
– Как тебя зовут?
– Лариса Игоревна Волкова. Год рождения пятьдесят седьмой. Город Свердловск. Отец Игорь Петрович. Мать Анна Сергеевна. Жених Олег Морозов. Я медсестра. Закончила медучилище в семьдесят девятом. Приехала в Афганистан в декабре семьдесят девятого. Работала в Кабуле. Потом отправили в Газни. Нас атаковали на дороге. Всех убили. Меня взяли в плен.
Слова сыпались, как из прорванного мешка. Я говорила и плакала одновременно. Не могла остановиться. Три года молчания вырвались наружу. Майор слушал, потом кивнул солдатам.
– Проведите ее в медпункт. Осмотрите. Потом я с ней поговорю.
Меня подхватили под руки, ноги подкосились. Я не могла идти сама. Повели внутрь базы. Последнее, что помню: белая палатка медпункта, запах лекарств, женский голос: «Господи, девочка, что с тобой сделали?» И я провалилась в пропасть. И в первый раз за три года провалилась в сон без кошмаров. Потому что я была в безопасности. Я сбежала. Я жива. Я свободна.
Проснулась в больничной палате. Белые стены, чистая постель, запах хлорки. На секунду не поняла, где я, потом вспомнила. База. Я сбежала. Я в безопасности. Попыталась сесть, тело не слушалось. Все болело. Голова раскалывалась, в боку горело. Рану обработали, забинтовали. На руках капельницы. Рядом сидела медсестра, молодая, в белом халате. Увидела, что я открыла глаза, улыбнулась.
– Проснулась? Как ты себя чувствуешь?
– Я... не знаю. Где я?
– Военный госпиталь при базе. Ты спала двое суток. Организм истощен, обезвожен, рана инфицирована. Но ты молодец, выкарабкаешься.
Двое суток. Я спала двое суток. Даже не верилось. Что? Что со мной будет? Сейчас лечение. Потом придут из особого отдела, будут задавать вопросы. Стандартная процедура для бежавших из плена. Ничего страшного. Но мне было страшно. Особый отдел. Это военная контрразведка. Они будут проверять, не завербовали ли меня моджахеды, не шпионка ли я, не предательница ли я.
Первый допрос случился через три дня. Пришли двое, майор и капитан. Лица жесткие, недоверчивые. Сели напротив, достали блокноты.
– Волкова Лариса Игоревна?
– Да.
– Расскажи все сначала. Как попала в плен? Где содержалась? Кто командовал? Что делала? Как сбежала?
Я рассказывала. Часами. Отвечала на вопросы, повторяла по десять раз одни и те же детали. Они записывали, перебивали, требовали уточнений.
– Ты три года жила с полевым командиром?
– Да.
– Добровольно?
Я посмотрела на майора. В его глазах было подозрение. Он думал: добровольно. Предательница.
– Меня заставили. Сказали, или соглашусь, или они будут казнить пленных солдат. Каждый день, пока не соглашусь. Я видела, как троих расстреляли. Не могла. Не могла допустить, чтобы из-за меня еще кого-то убили.
Майор записал.
– Ты родила от него ребенка?
– Да, сына, Исмаила.
– Где он сейчас?
– Там, в кишлаке. Я... я не смогла взять его с собой.
– Почему?
– Он маленький, заплакал бы, выдал меня. Я хотела сначала сбежать сама, потом вернуться за ним, организовать операцию, забрать его.
Майор усмехнулся.
– Операцию? Ты думаешь, мы будем рисковать жизнями солдат ради твоего ребенка от душмана?
Я сжала кулаки.
– Он мой сын. Он не виноват, кто его отец.
– Может быть, но он афганец. Останется там, где родился.
Это был удар в сердце. Я понимала, он прав. Никто не пойдет спасать ребенка моджахеда. Для них Исмаил враг, как и его отец. Допросы продолжались неделю. Каждый день новые вопросы, новые подозрения. Меня проверяли на детекторе лжи. Старой, грохочущей машине, которая записывала пульс и дыхание. Спрашивали об одном и том же разными словами. Ловили на противоречиях.
Наконец майор объявил:
– Проверка завершена. Признаков сотрудничества с противником не выявлено. Ты свободна. Будешь отправлена в Союз.
Я выдохнула. Поверили. Не обвинили в предательстве. Но самое тяжёлое было впереди. Психолог. Женщина лет пятидесяти, в форме, с усталыми глазами. Она сидела напротив меня в маленьком кабинете и говорила спокойным голосом.
– Лариса, расскажи мне, что ты чувствуешь?
– Что я чувствую? Я не знаю. Ничего. Пустоту.
– Это нормальная реакция. Ты пережила сильнейшую травму. Три года в плену. Насилие. Рождение ребенка в неволе. Побег. Твоя психика защищается, отключая эмоции.
Я кивнула. Не знала, что сказать.
– Ты думаешь о сыне?
– Каждую минуту.
– Ты чувствуешь вину за то, что оставила его?
– Да. Я худшая мать на свете. Бросила своего ребенка ради свободы.
Психолог качала головой.
– Ты не бросила его. Ты спасла себя единственным доступным способом. Если бы ты осталась, ты бы умерла там, физически или морально. Ты сделала выбор в пользу выживания. Это не эгоизм, это инстинкт.
– Но он там, один, без меня.
– Он не один. Там его отец, родственники. Он вырастет афганцем. Это его жизнь теперь.
Это его жизнь. Слова резали как нож, но они были правдой. Исмаил останется там, а я здесь. Мы разделены навсегда. Я плакала на каждой сессии с психологом. Выплескивала три года боли, страха, унижения. Рассказывала о Шарифе, о побоях, о ночах в темноте. О том, как ненавидела себя за то, что согласилась стать его женой. О том, как любила и ненавидела своего сына одновременно. Она слушала, не судила. Просто слушала и говорила.
– Ты жертва, но ты выжила. Это главное. Теперь твоя задача научиться жить с этой болью. Она не уйдет, но ты научишься жить, несмотря на нее.
Через месяц меня выписали из госпиталя. Оформили документы на возвращение в СССР. Дали форму, немного денег, билет на самолет. Я уезжала из Афганистана. Навсегда. Смотрела в иллюминатор на горы, которые остались внизу. Где-то там, в одном из кишлаков, мой сын. Играет во дворе, бегает с деревянным мечом, учится молиться. Растет без матери. Простите меня, Исмаил. Я не смогла забрать тебя. Но я жива. А значит, есть надежда. Когда-нибудь, может быть, я найду способ вернуться за тобой. Или ты найдешь меня. Когда вырастешь, узнаешь правду. И, может быть, простишь.
Самолет набирал высоту. Афганистан остался позади, а впереди была Россия, дом и новая, непонятная жизнь. Самолет приземлился в Свердловске утром. Серое небо, моросящий дождь, холод. Я вышла по трапу, вдохнула родной воздух. Пахло по-другому, не пылью и овцами, а бензином и сыростью. Родина. Меня встречали родители. Я увидела их издалека. Стоят за ограждением, всматриваются в пассажиров. Мама седая, сгорбленная. Отец опирается на трость. Они постарели на двадцать лет за эти три года.
Я подошла ближе. Мама посмотрела на меня, не узнавая. Потом вдруг глаза расширились.
– Лара? Ларочка?
– Это я, мама. Я вернулась.
Она закричала, бросилась ко мне, обняла так крепко, что больно, плакала в мое плечо, гладила по голове, повторяла: «Дочка моя, дочка, живая, живая!» Отец стоял рядом молча, вытирал слезы, потом обнял нас обеих. Мы стояли посреди аэропорта втроем и плакали. Люди обходили нас стороной, не вмешиваясь. Это было наше воссоединение.
Дома все было как раньше. Та же мебель, те же обои, тот же запах щей и свежести. Мама накрыла стол. Все, что я любила. Пироги с капустой, пельмени, соленые огурцы. Я сидела, смотрела на еду и не могла есть. Желудок сжался. Три года афганской еды отучили от родной.
– Ешь, доченька, ешь, – уговаривала мама. – Ты худая такая, кожа да кости.
Я пыталась. Откусывала по чуть-чуть, жевала, глотала. Все казалось слишком жирным, тяжелым. Но я ела, чтобы не расстраивать маму. Вечером пришел Олег. Он узнал, что я вернулась. Постучал в дверь, вошел. Стоял в прихожей, не зная, что сказать.
– Привет, Лара.
– Привет, Олег.
Мы смотрели друг на друга. Чужие. Он был другим, постаревшим, с залысинами, с животиком, на пальце обручальное кольцо. Я тоже была другой, изможденной, со шрамами на руках, с мертвыми глазами.
– Я думал, ты погибла. Нам сказали, что весь конвой уничтожили.
– Меня взяли в плен. Три года я была там.
Он кивнул. Молчание. Потом:
– Я женился. У меня жена, двое детей.
– Я знаю. Поздравляю.
Еще молчание. Потом он спросил тихо:
– Что они с тобой делали?
Я посмотрела на него. Не хотела говорить, но он ждал ответа.
– Они держали меня в плену. Я была женой командира. Родила сына. Потом сбежала.
Его лицо изменилось, он отвернулся. Я поняла, он не может меня принять. Для него я стала грязной, испорченной, женой врага, матерью афганского ребенка. Ушел через пять минут. Больше мы не виделись. Первые недели дома были кошмаром. Я не могла спать ночью. Просыпалась от каждого шороха. Хватала несуществующий нож. Готовилась защищаться.
Снились кошмары. Шариф-хан стоит надо мной с поднятым кулаком. Исмаил плачет, зовет маму, а я не могу до него добраться. Петя из БТРа смотрит на меня удивленными мертвыми глазами и спрашивает: «Почему ты жива, а я нет?» Днем я сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно. Мама пыталась разговаривать, но я не слышала. Была где-то далеко. В афганских горах, в глиняном доме Шарифа, в темноте сарая.
Подруги приходили проведать, но разговоры не клеились. Они говорили о работе, мужьях, детях. О новых фильмах, песнях, моде. Я слушала и не понимала, о чем речь. Эта жизнь казалась такой далекой, чужой, неважной. Одна из подруг спросила напрямик:
– Лар, а правда, что ты жила с душманом? Родила от него?
– Правда.
– И как это было?
Я встала и ушла из комнаты. Не могла говорить об этом. Она не поймет. Никто не поймет. Устроиться на работу было невозможно. Я пришла в больницу, где раньше училась. Главврач принял меня, выслушал, покачал головой.
– Лариса, я понимаю, что ты пережила, но я не могу взять тебя. У тебя нет стажа три года. И потом люди говорят, ты была в плену, жила с душманами. Пациенты не поймут.
– Значит, я неприкасаемая?
– Не говори так. Просто нужно время. Может, через год, два, когда все устаканится.
Я ушла. Поняла, работы мне не будет. Для общества я изгой. Женщина, которая сожительствовала с врагом. Предательница. Психотерапевт, который мне назначили, был немногословным мужчиной лет шестидесяти. Он слушал мои рассказы, записывал, выписывал таблетки. Антидепрессанты, снотворные. Я пила их горстями, но не помогало.
– У вас посттравматическое стрессовое расстройство. Вы пережили экстремальный опыт. Мозг не может переработать это быстро. Нужны месяцы, годы терапии.
– Я не хочу терапии, я хочу забыть.
– Забыть невозможно. Можно научиться жить с этими воспоминаниями, но они останутся с вами навсегда.
Он был прав, воспоминания никуда не делись. Каждый день, каждую ночь я жила в двух мирах одновременно. Здесь, в Свердловске, и там, в Афганистане. Тело было дома, но душа осталась там, в горах, рядом с сыном, которого я бросила. Исмаил. Я думала о нем постоянно. Представляла, как он растет, как учится ходить с автоматом, как слушает истории отца о джихаде, как превращается в моджахеда, убийцу. И ничего не могу сделать.
Писала письма в военкомат, в министерство. Просила организовать операцию по спасению моего сына. Мне отвечали отписками. Мол, примем к сведению, рассмотрим. А на деле ничего. Ребенок полевого командира никому не нужен. Мать умерла через два года после моего возвращения. Сердце не выдержало. Я думаю, она просто устала. Три года верила, что я жива, молилась. Потом я вернулась, но не такой, какой была. Вернулась сломанной, чужой женщиной. Это разбило ей сердце.
На похоронах я стояла сухоглазая, не плакала. Слезы кончились, внутри была только пустота. Отец не пережил ее и на полгода, умер во сне. Я нашла его утром, холодного. Похоронила рядом с мамой. Осталась одна. Одна в квартире, где выросла. Одна в городе, где каждый угол напоминает о прошлом. Одна в стране, которая не знает, что со мной делать.
Я начала писать, просто чтобы не сойти с ума. Садилась за стол, доставала тетрадь, писала. О плене, о Шарифе, о беременности и родах, о побеге, обо всем. Писала и плакала. Выплескивала боль на бумагу. Страницы покрывались слезами, чернила расплывались. Но я продолжала писать, потому что это был единственный способ справиться. Через пять лет узнала новость. Через знакомого ветерана-афганца, который поддерживал связи там.
Шариф-хан убит в бою с правительственными войсками. Его клан рассеялся, кишлак опустел.
– А Исмаил? – спросила я, сжимая телефонную трубку.
– Не знаю. О детях информации нет. Может, жив. Может, погиб в той же перестрелке. Может, забрали родственники. Неизвестно.
«Неизвестно». Это слово преследовало меня. Я никогда не узнаю, что с моим сыном, жив он или мертв. Помнит ли мать, которая бросила его, ненавидит ли меня. Но я продолжала жить, день за днем, потому что другого выбора не было. Прошло пятнадцать лет, мне сорок два года. Я живу в той же свердловской квартире, где выросла. Работаю санитаркой в больнице. Медсестрой меня так и не взяли, но хоть санитаркой устроилась. Мою полы, выношу судно, меняю белье. Работа черная, но она хоть есть.
Замуж так и не вышло. Были попытки. Один мужчина, вдовец с ребенком, пытался ухаживать. Водил в кино, дарил цветы, даже предложение сделал. Но я не могла, не могла подпустить его близко. Когда он пытался обнять, я застывала, уходила внутрь себя. Он не понимал, обижался. Ушел. Я свыклась с одиночеством. Оно стало моим постоянным спутником. Утром встаю, иду на работу. Вечером возвращаюсь, ужинаю одна, смотрю телевизор.
По выходным хожу на кладбище, к родителям. Сижу на скамейке, разговариваю с ними. Рассказываю о своей жизни. Они не отвечают, но мне легче. Кошмары не ушли. До сих пор вижу Афганистан во сне. Горы, кишлак, Шарифа, Исмаила. Просыпаюсь в холодном поту, хватаюсь за грудь, проверяю, дышу ли, живая ли. Но днем я научилась быть нормальной, улыбаться коллегам, разговаривать о погоде, о телепередачах. Притворяться, что у меня обычная жизнь, хотя внутри все иначе.
Мои записи превратились в книгу, толстую тетрадь, исписанную мелким почерком. Я перечитываю ее иногда и каждый раз плачу. Это моя жизнь. Три года, которые определили все остальное. Я попыталась опубликовать ее. Отправила рукопись в несколько издательств. Везде отказ. Мол, тема слишком тяжелая. Читатели не примут. Да и вообще, кому интересна история о пленницах? Одна редактор сказала мне прямо:
– Знаете, Лариса Игоревна, ваша история, конечно, трагична, но она неудобная. Вы не героиня. Вы жертва, которая сожительствовала с врагом. Люди не хотят читать о таком. Им нужны подвиги, победы, а не это.
«Это». Моя жизнь — это. Неудобная, неприглядная, без героизма. Но я написала ее не для публикации. Я написала для себя. Чтобы осталась память. Чтобы я сама не забыла, кто я и что пережила. Исмаилу сейчас восемнадцать лет, если жив. Он взрослый мужчина. Воин, скорее всего. Может, даже командир какого-то отряда, как его отец. А может, мертв, погиб в бесконечной афганской войне. Я не узнаю никогда, и это самое тяжелое. Неизвестность хуже любой правды.
Иногда представляю, как он находит меня, приезжает в Россию, разыскивает, стучится в дверь. Я открываю, вижу высокого мужчину с темными глазами Шарифа и моими русыми волосами. «Момо», – говорит он, – «я твой сын, я нашел тебя». Но это фантазия. Реальность другая. Я больше никогда не увижу своего ребенка. Он остался там, в горах, в прошлом. А я здесь, в настоящем. Мы живем в разных мирах.
Недавно услышала по радио новость. Советский Союз вывел войска из Афганистана. Война закончилась. Солдаты возвращаются домой. Я сидела на кухне слушала и плакала. Закончилось. Война, которая забрала три года моей жизни, закончилась. Но что это меняет? Петя, Галя, все погибшие не вернутся, Исмаил не придет ко мне, я не стану прежней Ларисой. Война закончилась там, в Афганистане, но внутри меня она продолжается. Каждый день, каждую ночь. И будет продолжаться до конца моих дней.