Март в тот год выдался дружный — снег таял не по дням, а по часам, с крыш падали сосульки с хрустальным звоном, и по утрам над деревней стоял густой туман, пахнущий оттепелью и прелой листвой.
Тамара встретила весну совсем другим человеком. Не тем, кто сползает по стене в сенях, а тем, кто знает, что будет делать завтра и через год. Учёба в техникуме, о которой Виктор говорил всё чаще, поначалу пугала, но теперь начала казаться не наказанием, а подарком судьбы.
— Я боюсь, что буду старше всех, — призналась она как-то за чаем. — Приду, а там девчонки .Будут пальцем показывать.
— Пусть показывают, — ответил Виктор. — Вы — из другого теста, Тамара. Вы жизнь прошли, а не книжки пролистали. Это дороже диплома.
— Лёгкий вы человек, Виктор Сергеевич, — вздохнула Тамара, но без горечи.
— Вас и не полюбишь, — тихо сказал он, помешивая ложечкой чай.
Тамара подняла глаза. Сердце ёкнуло. Он никогда не говорил таких слов — прямых, без обиняков. Всегда обходными путями: «я вас уважаю», «вы замечательный человек», «мне с вами хорошо». А тут — «полюбишь».
— Виктор, — начала она, но он перебил:
— Не надо сейчас ничего отвечать. Я знаю, вы не готовы. Я подожду. Я же говорил — я умею ждать.
Она кивнула, и на том разговор закончился. Но осадок остался — тёплый, чуть щиплющий, как первый глоток горячего чая в морозный день.
***
В конце марта.
Тамара вернулась с фермы попозже обычного — задержалась у Зорьки, которая опять капризничала, — и увидела на крыльце избы знакомый, ненавистный и такой нелепый теперь силуэт. Лидка. В короткой дублёнке, в вязаной шапке, с дешёвой сумкой через плечо. Стоит, курит, трясётся от холода — и от страха, наверное.
Тамара остановилась в двух шагах, сжимая бидон с молоком.
— Чего тебе? — спросила голосом, не предвещающим ничего хорошего.
— Томк... — Лидка выбросила папиросу в лужу, шагнула вперёд. — Томк, я поговорить приехала. Пустишь?
— С чего бы?
— Сестра я тебе. Или уже нет?
Тамара молчала долго, так долго, что Лидка начала переминаться с ноги на ногу.
— Заходи, — сказала наконец Тамара. — Но долго не задерживайся.
В избе было чисто, тепло, пахло пирогами — Тамара научилась печь, как мать. Лидка села за стол, огляделась, заметила стопку учебников на подоконнике, мужскую шапку на гвозде — викторову, смешную, с помпоном.
— Слышала, ты теперь с зоотехником крутишь, — сказала Лидка с нехорошей усмешкой.
— Не твоё дело, — отрезала Тамара. — Ты по делу пришла или языком чесать?
Лидка вдруг замялась, опустила глаза. Схватила со стола салфетку, начала крутить в руках.
— Лешка меня бросил, — выпалила она. — Ушёл. Вчера. Забрал машину, документы и уехал. Сказал: «Ты мне надоела». Всё.
Тамара смотрела на неё — на эту растрёпанную женщину, на её дрожащие руки, на слёзы, которые собирались в уголках глаз.
— И что? — спросила Тамара холодно. — Ко мне ты зачем?
— Домой хочу, — всхлипнула Лидка. — К матери. Она меня пустит, я знаю. У тебя хотела... прощения попросить.
— Прощения? — Тамара усмехнулась горько. — Ты что, Лидка, думаешь, слово сказала — и всё забылось? Я полгода по стене сползала. Полгода! А ты пришла, поплакала — и всё?
— Я знаю, — прошептала Лидка. — Я дура. Я всегда была дурой. А ты хорошая, Томка. Ты всегда была лучше.
— Лучше, а ты меня под зад коленкой, — ответила Тамара. — Ладно. К матери поезжай. Она старенькая, ей помощь нужна. А здесь тебе не место. Здесь мой дом теперь.
Лидка встала, вытерла слёзы рукавом дублёнки.
— Прости меня, Томка. Хочешь — не верь, но прости.
— Не прощу, — тихо сказала Тамара. — Не сейчас. Может, через год. Может, через десять лет. А сейчас — уходи.
Лидка вышла. Тамара сидела за столом, глядя на закрытую дверь, и чувствовала странную пустоту — не боль, не гнев, а что-то похожее на усталость. Как будто старый, тяжёлый камень наконец сдвинули с места, но сил радоваться уже нет.
Вечером пришёл Виктор, увидел её лицо и не стал ничего спрашивать. Просто сел рядом, молча налил чаю и положил на блюдце пряник — мятный, в бумажке. Они пили чай долго, под треск дров в печи, и тишина между ними была такой плотной и родной, что Тамара заснула спокойно...
***
В апреле Тамара сдала свой первый экзамен в техникуме — вступительный, по русскому языку и литературе. Она ездила в районный центр на три дня, останавливалась у матери, каждую ночь зубрила падежи и правила, которые помнила смутно со школы.
Мать смотрела на неё с гордостью и удивлением:
— Ты гляди, дочка, какая у меня учёная растёт. А я думала — ты в доярках век свой дотянешь.
— В доярках тоже неплохо, мам, — улыбнулась Тамара. — Но хочется большего.
Экзамен она сдала на четвёрку. Сочинение «Моя будущая профессия» написала честно: о коровах, о Зорьке, о том, что зоотехник — это не тот, кто сидит в конторе, а тот, кто любит животных и помогает людям работать лучше.
Принимающая комиссия удивилась такому подходу. Председатель — пожилой мужчина с усами — сказал:
— Вы, гражданка Мохова, редкий самородок. Не потеряйте себя.
— Не потеряю, — ответила Тамара и впервые поверила в это по-настоящему.
***
В мае наконец запустили маслозавод — тот самый, ради которого Виктор бился с районным начальством полгода. Оборудование привезли из области, смонтировали в бывшем складском помещении, и колхоз зажил новой жизнью.
Тамара вошла в бригаду по переработке молока. Её поставили контролёром качества — проверять, какое молоко идёт в сепаратор, какой жирности получается сметана, не горчит ли масло. Работа была ответственная, но Тамара справлялась: глаз у неё намётанный, рука лёгкая.
Виктор приходил на завод каждый день, проверял технологию, писал отчёты для района, но каждый раз находил минутку, чтобы подойти к Тамаре и спросить:
— Как дела?
— Нормально, — отвечала она, отводя глаза.
— Вы сегодня хорошо выглядите.
— Не мешайте работать, Виктор Сергеевич.
Он улыбался и уходил. А бабы в цехе переглядывались и хихикали:
— Ой, Томка, да ты жениха-то своего за нос водишь. Долго ещё мужика мучить будешь?
— Не вашего ума палата, — огрызалась Тамара, но внутри всё теплело.
***
Девятого июня Виктор пришёл к ней не с пряниками, а с букетом полевых цветов. Ромашки, васильки, колокольчики — всё, что успело расцвести на опушке. Держал он их неловко, как первоклассник на линейке, и выглядел таким смешным и трогательным, что Тамара не выдержала, улыбнулась.
— Это что за новости? — спросила, принимая цветы.
— Мне захотелось... вас порадовать.
— Радовали уже пряниками, — проворчала Тамара, но поставила букет в кружку — материнский хрусталь берегла для особого случая.
Они сидели на крыльце — впервые за год не в избе, а снаружи. Вечер был тёплый, пахло черёмухой и молодой травой. Где-то за огородами пел соловей, растягивая трели, словно проверял, слышат ли его.
— Виктор, — сказала Тамара, глядя на звёзды. — Вы меня любите?
Вопрос повис в воздухе — тяжёлый, как грозовая туча. Виктор поправил очки, помолчал.
— Да, — сказал он наконец. — Люблю.
Тамара молчала. В голове крутились обрывки: «надёжная», «телка старая», «прости, если сможешь». Так много обид, так много чужих слов. А этот — говорит просто: «я вас люблю». Без условий, без «но», без «ты лучше».
— Я тоже, — прошептала она. — Кажется, тоже.
Он взял ее за руку и поцеловал пальцы. Один за другим. Медленно, бережно, будто принося присягу.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— За то, что дали шанс.
Соловей заливался за огородом, звёзды высыпали на небо щедрой горстью. Где-то в деревне лаяли собаки, а в избе горела свеча, и тикали ходики, отсчитывая минуты до полуночи.
Тамара сидела на крыльце, прижавшись плечом к викторову плечу, и чувствовала, как внутри, в самом глубоком месте, где хранилась застарелая боль, что-то тихонько щёлкает и отворяется.
Не дверь — форточка. Маленькая, но достаточная для того, чтобы впустить свежий воздух.
***
В июле Виктор предложил расписаться. За ужином, когда они ели вареники с вишней, он сказал:
— Тамара, давайте подадим заявление в ЗАГС.
Она поперхнулась вареником, закашлялась.
— Вы с ума сошли? Мы и года не знакомы.
— Но я за эти время понял о вас больше, чем за десять лет брака с другой женщиной.
— А что, — Тамара усмехнулась, — та женщина плохая была?
— Не плохая. Чужая. А вы — своя.
В избе стало тихо. Даже мухи за окном притихли.
— Не готова я, Виктор, — честно сказала Тамара. — Не прошло ещё. Боюсь.
— Боитесь, что я такой же, как Лёшка?
— Боюсь, что я такая же. Что не умею любить по-настоящему. Что вы во мне ошибаетесь.
Виктор снял очки, положил их на стол. Без очков он казался другим — моложе, уязвимее.
— Тамара, я не ошибаюсь. Я два года прожил один, в пустой квартире, с котом. Я знаю, что мне нужно. Не богиня, не красавица. Просто человек, рядом с которым я перестаю бояться. Вы — мой дом.
Тамара не нашлась, что ответить. Вместо этого она встала, подошла к шкафу, достала оттуда заветную банку — с малиновым вареньем.
— Будем считать это помолвкой, — сказала она, ставя банку на стол. — А свадьба — потом. Когда я диплом получу.
Виктор улыбнулся, надел очки. Его глаза за стёклами блестели — то ли от света лампы, то ли от слёз.
— Договорились, — сказал он. — Через два года. Но жить я перееду к вам сейчас. Если позволите. Хватит мне однушку в райцентре снимать.
В ту ночь Виктор впервые остался у неё до утра. Не как гость, который уходит после чая. А как свой. Своим человеком.
Утром Тамара проснулась от того, что он уже топил печь. На столе кипел чайник, пахло свежим хлебом, а на подоконнике, рядом с учебниками, стоял новый букет — на этот раз из садовых пионов, красных, пышных, похожих на пионерские галстуки.
— С добрым утром, — сказал Виктор, оборачиваясь.
— С добрым, — ответила Тамара и впервые за много лет не захотела спрятаться под одеяло от этого утра.
Она захотела жить.
***
Виктор переехал в избу в последних числах июля. Приехал на попутке с двумя чемоданами, коробкой книг и старым, видавшим виды котом по кличке Маркиз, которого Зойка тут же окрестила «помещиком».
— Сразу видно — городской кот, — заявила Зойка, заглядывая в коробку. — Морда кирпичом, а туда же — Маркиз. Нашего Ваську в три шеи выгонит.
Тамара стояла на крыльце, скрестив руки на груди, и смотрела, как Виктор выгружает своё добро. Два чемодана — это всё его прошлое. Два года одиночества в районной однушке, с котом и стопками научных журналов. И теперь это прошлое входило в её дом.
— Ты не рада, — сказал Виктор, заметив её напряжённое лицо.
— Рада, — ответила Тамара слишком быстро. — Просто... привыкнуть надо.
— Привыкнем.
Он поставил чемоданы в угол, оглядел горницу. На комоде уже лежала его бритва и флакон одеколона «Шипр» — Тамара выделила для них отдельную полку, хотя полок в избе было всего две. На подоконнике поселились его книги, потеснив её учебники. А на гвозде у двери, рядом с викторовой смешной шапкой, теперь висело её чистое полотенце — специально для него.
— Всё как у людей, — сказала Тамара, сама не понимая, шутит или нет.
Виктор подошёл, взял её за руку:
— Ты волнуешься.
— Нет.
— Врёшь.
— Ну волнуюсь, — выдохнула она. — Вдруг мы не уживёмся? Вдруг я тебя достану своим характером? Вдруг ты меня — своими книжками?
— Тогда разбежимся, — серьёзно сказал Виктор. — Но давай сначала попробуем.
Тамара усмехнулась, покачала головой:
— Чудной ты, Виктор Сергеевич. Горбатый наш.
— Зато свой, — ответил он, и она не нашлась, что возразить.
***
Первая неделя прошла как в тумане. Они просыпались с петухами — вернее, Тамара просыпалась, а Виктор учился просыпаться. По деревенской привычке она вставала в пять утра, топила печь, ставила чайник и только потом будила его.
— Вставай, засоня, — тормошила за плечо. — Коровы сами себя не подоят.
— Дай пять минут, — мычал Виктор в подушку.
— Давала уже. Вставай.
Он вставал, на ощупь находил очки, надевал старый свитер и плёлся на ферму вместе с ней. По дороге он пил на ходу горячий чай из термоса, который она предусмотрительно заливала с вечера.
— Ты как нянька со мной, — сказал он однажды.
— А ты как дитё малое, — огрызнулась она, но без злости.
На ферме Виктор был начальником — строгим, требовательным, с блокнотом и графиками. Но стоило им вернуться в избу, как он превращался в неуклюжего, рассеянного человека, который мог забыть выключить свет в сенях или поставить кипятить пустой чайник.
— Виктор, ты бы голову дома не забывал, — вздыхала Тамара, выключая за ним плиту.
— Я думал о другом.
— О чём?
— О тебе.
Она краснела, отворачивалась и начинала мыть посуду — даже если посуда была чистой. А Маркиз — городской кот — сидел на подоконнике, щурился на солнце и делал вид, что его не трогают эти глупые человеческие нежности.
***
Ссора случилась на вторую неделю. Из-за пустяка — как всегда.
Тамара вернулась с фермы уставшая, злая (Зорька опять капризничала, у неё начался мастит, и Тамара провозилась с ней три часа). Виктор сидел за столом, читал какую-то брошюру, и не заметил, что она вошла.
— Добрый вечер, — сказала Тамара, снимая платок.
— А, вечер добрый, — отозвался он не глядя.
— Ты бы помог хоть. Печь не топлена, дров нет. Я как лошадь напахалась.
— Сейчас, — сказал Виктор, переворачивая страницу. — Дай дочитаю.
Тамара стояла посреди горницы, смотрела на него — на этого человека, который обещал быть рядом, а сам сидит и читает, пока она валится с ног. В груди закипело то самое, знакомое — обида, которую она копила годами, сначала на Лёшку, теперь...
— Знаешь что, Виктор Сергеевич, — сказала она ледяным голосом. — Забирай свои книжки и катись обратно в свой райцентр. Я и одна проживу. Одиночество — оно привычное.
Виктор поднял голову, не сразу поняв, что происходит. Потом до него дошло. Он медленно закрыл брошюру, снял очки, положил на стол.
— Тамара, я не понял. Что случилось?
— А то и случилось, что ты — такой же, как он. Ему — машина, тебе — книжки. А мне — всё равно.
— Кому — ему? — Виктор побледнел. — Лёшке?
— Да хоть кому! — крикнула Тамара. — Я устала! Я устала быть удобной! Я устала одна тащить! Ты сказал — «мы». А где «мы»? Ты сидишь, а я за двоих вкалываю!
Она выскочила в сени, хлопнув дверью так, что со стены упал веник. Стояла, прижавшись к косяку, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. «Зачем я это сделала? — подумала она в панике. — Зачем? Он же не Лёшка. Он другой. Он просто не умеет... не привык...»
В дверях показался Виктор. Медленно, осторожно, как к раненому зверю.
— Тамара, — сказал он тихо. — Ты права.
Она не ожидала этого.
— Что? — переспросила, не веря своим ушам.
— Я сказал — ты права. Я привык жить один. Привык, что никому не нужен, кроме кота. И я не заметил, как стал... не замечать тебя. Это моя вина.
— Виктор...
— Дай договорить, — он подошёл ближе, взял её за плечи. — Я не умею быть мужиком в твоём понимании. Дрова колоть — не моё. Печь топить — учусь. Но я хочу научиться. Я не Лёшка, Тамара. Я не брошу тебя с одним ведром углей. Просто... напоминай мне. Вовремя. Не копи в себе.
Она смотрела в его глаза — растерянные, честные, без капли хитрости. И поняла: он действительно не умеет. Не умеет угадывать желания, читать мысли, быть «настоящим мужиком» из деревенских сказок. Но он умеет извиняться. Умеет видеть свою ошибку. Умеет говорить «ты права» — слова, которых Лёшка не произнёс ни разу за пять лет.
— Прости, — выдохнула Тамара, утыкаясь ему в плечо. — Я дура. На тебе сорвалась...
— Не дура. Просто усталая. Иди, садись. Я сейчас печь затоплю. И чай поставлю. И дрова поколю — не обессудь, криво получится.
Она усмехнулась сквозь слёзы, отстранилась, вытерла лицо фартуком.
— Дрова я сама поколю. А ты картошку почисти. Вот и разделим.
Виктор кивнул, серьёзно, как приказ на ферме, и пошёл искать картошку. А Тамара стояла в сенях, смотрела ему вслед и думала: «Кажется, это называется — начинать сначала. Без розовых очков. Без иллюзий. Просто — учиться жить».
***
После той ссоры что-то изменилось. Не вдруг, не резко — постепенно, как наливается колос в июле. Виктор завёл себе блокнот, куда записывал деревенские премудрости: когда топить печь, сколько кинуть поленьев, чтобы прогорело до утра, как чистить самовар и где лежат запасные веники.
— Ты серьёзно? — спросила Тамара, увидев его записи.
— Абсолютно. Я же учёный. Мне систематизация нужна.
— Ох, горе ты моё луковое, — вздохнула Тамара, но в голосе было тепло.
Она тоже менялась. Перестала вскакивать в пять утра — они договорились подниматься в шесть. Перестала мыть посуду после каждого чиха — Виктор сказал, что «от трёх чашек на столе мир не рухнет». И даже начала смеяться — по-настоящему, с запрокидыванием головы, как в детстве.
Зойка заходила, смотрела на них, качала головой:
— Глядите-ка, обживаются. Томка, ты прям помолодела лет на десять.
— Не мели, Зой.
— А что? Правда. Щёки розовые, глаза блестят. Хорошо тебя Горбатый кормит.
— Зойка!
— Молчу-молчу, — но глаза смеялись.
А по вечерам они сидели на крыльце. Виктор курил трубку — одну, на случай, по праздникам, — и рассказывал про институт, про Ленинград, про Невский проспект, где он гулял студентом. Тамара слушала, прижавшись к его плечу, и представляла этот город — чужой, далёкий, красивый.
— Вот бы увидеть хоть одним глазком, — мечтательно сказала она однажды.
— Увидишь, — пообещал Виктор. — Когда диплом получишь — поедем. Вместе.
— Вместе — это хорошо, — сказала Тамара и замолчала, потому что слова были лишними.
***
Городской кот Маркиз принял деревню не сразу. Первые дни он сидел под кроватью, шипел на всякий шорох и отказывался от еды. Тамара переживала:
— Сдохнет же, дурак. Что он там, в городе, жрал?
— Колбасу, — вздохнул Виктор. — Докторскую.
— Ну уж нет. У нас не город. Будет есть то, что дают.
Она поставила перед котом миску с парным молоком и кусочком варёной рыбы. Маркиз долго нюхал, подозрительно щурился, но в конце концов съел всё до крошки. Через неделю он уже охотился на мышей — правда, неудачно, но попытки были.
— Смотри, акклиматизировался, — радовалась Тамара. — Скоро всем деревенским котам хвосты начистит.
— Главное, чтобы его самого не начистили, — усомнился Виктор.
Но Маркиз оказался с характером. Когда соседский кот Васька сунулся на их участок, Маркиз выскочил из-за угла, выгнул спину дугой и зашипел так страшно, что Васька удрал с позором.
— Это наш кот, — сказала Тамара с гордостью. — Боевой.
Виктор только усмехнулся и погладил Маркиза, который тут же потерял весь свой боевой вид и замурлыкал, как обычный домашний обормот.
***
Однажды ночью Тамара не спала. Лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок, слушала, как дышит рядом Виктор — ровно, глубоко, без храпа. В окно светил месяц, отбрасывая на пол серебряные квадраты.
— Виктор, — позвала она тихо. — Ты спишь?
— Нет, — ответил он сразу. — Тоже не спится.
Она повернулась к нему, подперла голову рукой.
— Скажи, а ты не жалеешь? Что связался со мной? Деревенщиной, неучёной. Со скандалами, с прошлым. С избой, где мыши бегают.
Виктор помолчал, потом тоже повернулся.
— Знаешь, Тамара, я много раз задавал себе этот вопрос. Особенно когда ты на меня кричала про Лёшку. И каждый раз отвечал: нет. Не жалею. Потому что впервые за три года я просыпаюсь и знаю, зачем жить.
— Затем, что у тебя есть я? — усмехнулась Тамара.
— Затем, что у меня есть ты. И корова, которая меня невзлюбила. И кот, который ест рыбу. И изба, которую я учусь топить. И деревня, где меня считают чудаком. Это — жизнь, Тамара. Настоящая. А не пустая квартира с видом на автобусную остановку.
Она придвинулась ближе, положила голову ему на плечо. И впервые за много лет не испугалась, что это слишком много — нежности, доверия, тепла.
— Я тебя люблю, — прошептала она в темноту.
Он не ответил — просто обнял крепче, поцеловал в макушку. И этого было довольно.
За окном заливался соловей, в печи догорали угли, Маркиз спал у них в ногах, свернувшись калачиком. А на стене тикали ходики — старые, материны, которые заводил теперь Виктор, и делал это аккуратно, но уже без напоминаний.
***
Сентябрь наступил незаметно — как гость, который не стучится, а просто открывает дверь и входит. Берёзы за окном пожелтели, по утрам на траву ложился иней, и воздух пах яблоками и чем-то горьким, предосенним.
Тамара уехала на сессию в райцентр в воскресенье. Виктор провожал её до автобуса — нёс сумку с домашним: банка солёных огурцов, три варёных яйца, полбуханки хлеба и самое ценное — баночка малинового варенья..
— Не голодай там, — сказал Виктор, ставя сумку в автобус.
— Ты бы ещё носовые платки с собой дал, — усмехнулась Тамара, но усмешка вышла нервной.
— Платки я сам использую. Буду плакать по ночам.
— Врёшь ты всё, Виктор Сергеевич. Сухой вы человек. Не плакса.
— Для тебя поплачу, — серьёзно ответил он. — Только возвращайся скорее.
Автобус тронулся. Тамара смотрела в окно, как Виктор стоит на остановке — в своём длинном пальто, без шапки (опять забыл), с руками, засунутыми в карманы. Махал ей, маленький, нелепый, родной. Она махнула в ответ и отвернулась, чтобы не разреветься при людях.
— Мужик ваш? — спросила соседка по сиденью — бойкая бабка с узлами.
— Мой, — сказала Тамара, и слово прозвучало так правильно, так весомо, что она сама удивилась.
В райцентре мать встречала её на крыльце — сухонькая, седая, с клюкой, но с огнём в глазах.
— Приехала, учёная! — запричитала Федоровна, обнимая. — Ну показывай, что там твой Горбатый тебе в дорогу дал.
— Мам, не называй его Горбатым. Его Виктор зовут.
— А я что? Я с уважением. Виктор — он и есть Горбатый. Но хороший мужик, я слышала. Заботливый.
— Откуда слышала?
— Зойка звонила. Рассказывала, как он за тобой ухаживает. И как вы поссорились, и как он печь топить учился.
— Всё-то вы знаете, — вздохнула Тамара, но без злости.
***
Техникум оказался серым двухэтажным зданием на окраине города, с облупившейся штукатуркой и табличкой, на которой краска облезла так, что название можно было угадать только по привычке.
— Вы кто по списку? — спросила секретарша — молодая, наглая, с начёсом и синими тенями на глазах.
— Мохова Тамара, заочное отделение.
— А, наша «деревенская знаменитость», — усмехнулась секретарша, но Тамара не поняла, шутка это или издевательство.
В аудитории собралось человек двадцать — в основном молодые девчонки, которым едва перевалило за двадцать, и несколько мужиков в потёртых пиджаках. Тамара села в последний ряд, у окна, положила перед собой тетрадь и почувствовала себя первоклассницей, которую впервые привели в школу.
Рядом плюхнулась девчонка — круглолицая, румяная, с толстой косой и веснушками.
— Привет, я Нина, — сказала она шёпотом. — А ты Тома? Та самая?
— Какая — та самая? — насторожилась Тамара.
— Из района. Которую в газете печатали. Про рекордные удои.
— А, это, — Тамара смутилась. — Ну, была такая заметка.
— Класс! — обрадовалась Нина. — А я из соседнего района. У нас тоже ферма, но доярки все старые, злые. А ты... ты молодая. И красивая.
Тамара не знала, что ответить. Но Нина смотрела так искренне, что она не выдернула руку, когда та её взяла за локоть.
— Подружимся? — спросила Нина.
— Давай, — ответила Тамара, и что-то в груди оттаяло.
***
Первая лекция оказалась по анатомии животных. Преподаватель — старый, лысый, с усами , бубнил монотонно, показывал на плакатах внутренности коровы, и Тамара старательно записывала, хотя половину терминов слышала впервые в жизни.
— Эпителиальная ткань, — писала она корявым почерком. — Строение вымени...
Вечером дома у мамы она сидела с учебником до полуночи. Федоровна ворчала:
— Ложись спать, завтра рано вставать.
— Не могу, мам. Мне контрольную сдавать.
— Какую контрольную? Ты доярка, а не профессорша.
— Зоотехник, мама. Я теперь учусь на зоотехника.
Федоровна помолчала, потом села рядом, на край кровати.
— Дура я была, дочка. Думала — к чему тебе учёба? В деревне и так проживёшь. А теперь гляжу — ты словно заново родилась. И этот твой Виктор... он тебя разбудил, что ли.
— Разбудил, — тихо сказала Тамара. — Или я сама проснулась. Не знаю.
На следующий день она написала контрольную на четвёрку. Нина — на тройку и полдня плакала в туалете, пока Тамара не нашла её и не успокоила.
— Первый блин комом, — сказала она. — В следующий раз сядем вместе, я тебе объясню.
— А ты откуда всё знаешь? — всхлипнула Нина.
— У меня... — Тамара запнулась, — у меня зоотехник свой есть. Дома. Он помогает.
— Муж?
— Почти муж.
Нина вытерла слёзы, хитро прищурилась:
— Ой, Томка, да у тебя любовь!
— Работа у нас, — отрезала Тамара, но губы сами расплылись в улыбке.
***
В середине сессии Тамара позвонила Виктору с почты. Набрала номер фермы, попросила позвать.
— Виктор Сергеевич, у аппарата — сказал голос в трубке.
— Это я, — выдохнула Тамара.
— Тамара... — в его голосе было столько тепла, что она прикрыла глаза. — Как ты?
— Нормально. Контрольную сдала. Четвёрка.
— Молодец. Я знал, что ты справишься.
— Скучаю, — сказала она вдруг, сама не ожидая.
Тишина в трубке. Потом его голос — чуть хриплый, как будто он тоже сдерживается.
— Я тоже. Маркиз всё время на твою половину кровати ложится. Нюхает твою подушку.
— Скучает — усмехнулась Тамара. — А ты?
— А я... — он замялся. — Я тоже нюхаю. Иногда.
— Виктор Сергеевич! — возмутилась она, но это было радостное возмущение, почти смех.
— Приезжай скорее, — сказал он. — Без тебя дом пустой.
— Приеду. Через три дня.
— Я встречу.
— Хорошо...
Она положила трубку и долго стояла у окошка почты, глядя на серое октябрьское небо. Где-то там, за семьюдесятью километрами, её ждала изба, топящаяся печь, кот-обормот и человек, который ждет ее..
«Кажется, я счастлива», — подумала Тамара и испугалась этой мысли.
***
Виктор встретил её на остановке, как и обещал. Стоял под дождём, без зонта, в своей смешной шапке, промокший до нитки, и улыбался.
— Ты бы хоть под козырёк зашёл, — сказала Тамара, выходя из автобуса.
— Боялся пропустить.
Он взял её сумку — потяжелевшую от книг и гостинцев от матери — и они пошли домой, плечом к плечу, по грязной осенней дороге. Вокруг — поля, лесополосы, низкое серое небо. И никого.
— Устала? — спросил Виктор.
— Как собака. Но довольная.
— Четвёрка — это хорошо. На отлично не тянула?
— Не знаю. Спросишь у меня через год.
Дома топилась печь. Маркиз спал на лавке, свернувшись калачиком, но, услышав Тамарин голос, вскочил, потёрся о ноги и громко замурлыкал.
— Смотри, скучал, — усмехнулся Виктор.
— Кто бы говорил, — ответила Тамара, снимая промокшее пальто.
Она прошла в горницу, села на кровать. Всё было на месте: учебники на подоконнике, викторова трубка на комоде, чистое полотенце на гвозде. Её дом. Её жизнь. За которую не стыдно.
Виктор сел рядом, взял её за руку.
— Ну, — сказал он, — учиться будешь дальше?
— Буду, — ответила Тамара. — И ты будешь мне помогать. Потому что ты мой личный зоотехник.
— Согласен, — серьёзно сказал Виктор. — Только чур — анатомию животных я с тобой не учу. Это уже слишком.
Она рассмеялась — громко, свободно, так, как не смеялась, наверное, с детства. Обняла его, уткнулась в мокрое плечо, и Маркиз запрыгнул к ним на колени, требуя своей доли тепла.
За окном лил дождь, но в избе было сухо, жарко и пахло счастьем.
Продолжение следует...