Ноябрь пришел неожиданно — с пронзительным ветром, который выл в печной трубе, и с первым робким снегом. Он выпал за ночь, прикрыл грязь на дорогах, облепил крыши, и деревня вдруг стала чистой, как на рождественской открытке.
Тамара в то утро вышла на крыльцо и замерла. Белым-бело. Снег лежал ровно, ни единого следа — только воробьи оставили свои крестики у забора. Она набрала полные легкие морозного воздуха и выдохнула облачко пара.
«Как в детстве», — подумалось вдруг.
В детстве она любила первый снег. Возила на санках Лидку, лепила снеговиков, каталась с горки на ледянке. Это было тогда, когда сестра еще не стала чужой... Другая жизнь. Ее настоящая жизнь, которую она тогда не оценила.
На ферме в этот день работать было тяжело — коровы нервничали, чувствовали перемену погоды. Зорька мычала, отказывалась от сена, терлась головой о плечо Тамары, точно искала защиты.
— Тихо, моя хорошая, тихо, — шептала Тамара, поглаживая теплый бок. — Всё будет хорошо.
— Тамара! — голос Виктора разнесся по коровнику. Он стоял у входа, в своем длинном пальто и странной шапке с помпоном, которую бабы уже прозвали «смехотворной». — Выйдите на минутку!
Тамара оставила Зорьку, вышла. Виктор держал в руках газету — свежую, районную.
— Читайте, — протянул он, и глаза его блестели за стеклами очков. — Про вас написали. Про нашу ферму. Про Зорьку. И про то, что мы запускаем мини-цех.
Тамара взяла газету дрожащими пальцами. Статья была небольшая, на третьей полосе, с фотографией: она стоит рядом с Зорькой, такая уставшая, нечесаная. Заголовок: «Лучшая доярка района Тамара Мохова: секреты высоких удоев».
— Наврали всего, — пробормотала Тамара, краснея. — Какие секреты? Я просто коров люблю.
— Вот именно. Просто любите. Это и есть главный секрет, — тихо сказал Виктор и, поколебавшись, добавил: — Вы знаете, я в райком написал представление на вас. На Доску почета.
Тамара подняла на него глаза. На Доску почета?! Ее? Всеми забытую, брошенную, над которой старухи у колодца пальцем крутят?
— Зачем вы это делаете? — спросила она, и в голосе прозвучала горечь. — Чтобы бабы меня совсем съели?
— Бабы съедят в любом случае, — усмехнулся Виктор. — А Доска почета — это документ. И не только. Это когда вы на себя со стороны посмотрите и поймете, что вы — не никто. Вы — человек, которого знает весь район.
Тамара хотела ответить, но в горле застрял ком. Она молча кивнула и ушла обратно к Зорьке, унося газету под мышкой. Вечером, дома, она вырезала заметку и спрятала ее под матрас, рядом с фотографией матери. Не от гордости. Просто чтобы помнить: хоть кто-то в этом мире считает, что она чего-то стоит.
***
В декабре Тамару вызвали в район на совещание передовиков. Оделась в свое лучшее платье — темно-синее, шерстяное...Платье висело в шкафу нетронутым — берегли на выход. Вот и вышел выход.
До райцентра ехали на попутке — Зойкин муж подбросил до автобусной остановки, а дальше тряслись час в пустом, холодном автобусе. Тамара смотрела в замерзшее окно на белые поля, на одинокие деревья в инее, и думала о том, как странно складывается жизнь. Полгода назад она и представить не могла, что будет ехать на совещание как передовик. Сидела бы в Лёшкином доме, варила бы борщи и делала вид, что всё хорошо.
В райкоме ей вручили грамоту и премию — сто рублей, сумма по тем временам огромная. Фотограф щелкнул ее вместе с первым секретарем — дядькой солидным, в костюме, с орденом на груди. Рука у секретаря была мягкая, вялая, а взгляд — равнодушный. Тамара почувствовала себя букашкой на ладони.
После официальной части был фуршет. Столы ломились от бутербродов с икрой, селедки под шубой, студня и, конечно, графинов с водкой. Тамара стояла у окна с тарелкой, ела маленькими кусочками, не зная, куда девать руки.
— Тамара? — окликнул женский голос.
Она обернулась. Перед ней стояла женщина лет сорока, коротко стриженная, в строгом костюме и очках, похожих на викторовы.
— Я — Светлана Павловна, заведующая отделом сельского хозяйства. Слышала о вас много хорошего. Говорят, новый зоотехник наш, Виктор Сергеевич, от вас в восторге.
Тамара не нашлась, что ответить.
— Он вообще-то, — продолжала Светлана Павловна, понижая голос, — толковый мужик. Только одинокий. Жена от него ушла три года назад. Говорят, с дружком. Он сильно переживал. А теперь вот ожил, засиял. Не знаете причину?
Тамара покраснела до корней волос.
— Не знаю, — буркнула она. — Я с ним только по работе.
— Ну-ну, — усмехнулась заведующая и ушла к столу, оставив Тамару с неприятным осадком на душе.
Значит, и там, в районе, уже шепчутся. Только этого не хватало.
***
Вернулась Тамара поздно вечером, злая и уставшая. Затопила печь — от матери осталась целая поленница березовых дров. Огонь весело затрещал, залил горницу теплым, живым светом. Она поставила чайник, достала из погреба банку с вареньем — последнюю, малиновое, которое варила еще с Лёшкой. Захотелось сладкого, чтобы перебить противный вкус чужих взглядов и шепотков.
В дверь постучали. Тамара вздохнула, пошла открывать.
Виктор стоял на крыльце, припорошенный снегом, без шапки, волосы слиплись от влаги. Дышал часто — видимо, бежал.
— Тамара, извините, что поздно. Я знаю, вы из района вернулись. Хотел спросить... — запнулся, посмотрел на огонь в печи. — Можно погреться? Замерз насмерть.
Она пропустила его. Виктор сел к печке, протянул руки к огню. Молчал. Тамара молчала тоже. Чайник закипел, она заварила чай, налила в две кружки. Поставила на стол варенье.
— Рассказывайте, как в районе? — спросил Виктор, отхлебывая чай.
— Дали грамоту. И сто рублей, — ответила Тамара.
— Это хорошо. А еще?
— А еще ваша начальница, Светлана Павловна, сказала, что вы ожили и засияли. И спросила — не знаю ли я причину.
Виктор поперхнулся чаем, закашлялся.
— Вот черт, — сказал он, вытирая губы. — Вот вездесущая тетка.
Тамара смотрела на него. В отблесках печного огня лицо Виктора казалось моложе, мягче. Очки блестели, и за ними — глаза, в которых читалось что-то неподдельное, невыдуманное. Боль, замешанная на надежде.
— Виктор, — сказала Тамара тихо. — Вам не кажется, что мы слишком часто видимся?
Он поднял на нее взгляд, долгий, изучающий.
— Кажется, — ответил он. — Но мне это не мешает.
— А мне мешает. Бабы языками чешут. Говорят, я себе нового мужика присматриваю, не остыв от старого.
— А вы присматриваете? — спросил Виктор вдруг серьезно, без улыбки.
В комнате стало тихо. Только дрова потрескивали да часы на стене тикали — старые, ходики, которые мать заводила каждое воскресенье.
Тамара посмотрела на его руки — длинные, с тонкими пальцами. И вдруг поняла, что если он сейчас уйдет, ей станет пусто. Не так, как после Лёшки — с раздирающей болью. А так, как будто из дома вынесли свет.
— Не знаю, — ответила она честно. — Может, и присматриваю.
Виктор медленно улыбнулся, снял очки, протер их тряпицей и надел снова.
— Это честный ответ, — сказал он. — Я подожду. Я умею ждать.
Они сидели у печи до полуночи. Говорили о книгах, о ферме, о планах на маслозавод. О прошлом — ни слова. Ни о Лёшке, ни о его жене. Только о том, что можно построить заново.
А за окном падал снег — крупный, пушистый, укрывая старую боль белым полотном.
***
На следующий день Зойка явилась к Тамаре с утра пораньше, без стука, как к себе домой.
— Ну, выкладывай! — потребовала она, плюхаясь на лавку. — Говорят, твой очкарик до полуночи у тебя сидел. Я сама видела, как он от тебя вышел. И довольный такой, как кот наевшись сметаны.
— Ничего не было, Зой. Чай пили.
— Ага, чай. Знаю я этот чай. Расскажи лучше, как он на тебя смотрит. С обожанием, поди?
Тамара отвернулась к плите, мешая ложкой кашу.
— С уважением он на меня смотрит.
— И это уже больше, чем Лёшка твой заслуживает, — отрезала Зойка. — Слушай, Томка, я тебе как подруга скажу: хватай его. Хватай и не отпускай. Такие мужики одни на сто километров попадаются. Он и книжки тебе носит, и про доску почета думает. Он тебя поднимает, а не тянет вниз. Чувствуешь разницу?
Тамара промолчала, но чувствовала. Еще как чувствовала. Каждый раз, когда Виктор входил в коровник, ей хотелось поправить платок, пригладить волосы. Каждый раз, когда он уходил, хотелось крикнуть: «Останься!».
Но она боялась. Боялась, что это — не про любовь, а про благодарность. Боялась, что он — городской, а она — деревенская, с красными руками и говором, который в районе сразу выдает. Боялась, что если откроется, то снова будет больно. А вторую такую боль она не выдержит.
***
В субботу Зойка организовала баню. Не какую-нибудь, а настоящую — по-черному. Топилась такая баня долго, дым шел прямо в мойню, стены были черными от копоти, но жар стоял — кости размягчал.
Тамара парилась веником — березовым, душистым, который заготовила еще в июне, когда жила другой жизнью. Хлестала себя по спине, по ногам, и с каждым ударом, казалось, выходила наружу застарелая обида. Потом обливалась ледяной водой из колодца — дух захватывало, сердце колотилось, но чувство было такое, будто заново родилась.
Зойка сидела на полке, распаренная, красная, как рак, и причитала:
— Ох, хорошо-то как! Господи, благодать! Томка, а ты мужика бы к нам в баньку пригласила. Вдвоем париться веселее.
— Заткнись, Зой, — беззлобно ответила Тамара.
— А что? Нормальная у нас баня. Зачем ему в районную ездить? Пусть приходит. Я ему спину потру.
— Я тебе язык оттру, — пригрозила Тамара, но улыбнулась.
Впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему. Баня, веник, пар — вымыли всё лишнее. Осталась только она, Тамара, живая, настоящая, готовая если не любить, то хотя бы дышать полной грудью.
***
Тридцать первого декабря Тамара не планировала ничего особенного. В прошлые годы они с Лёшкой собирали стол, звали гостей, шумели до утра. В этот год она решила лечь спать пораньше — какой там Новый год, когда на душе кошки скребут.
Но в пять вечера в дверь постучали.
На пороге стоял Виктор — в новой рубашке, с кульком в руках. За его спиной снежило, фонарей в деревне не было, и он казался черным силуэтом на белом фоне, почти призраком.
— Тамара, я понимаю, что наглею, — сказал он. — Но у меня праздник. И знаете, почему? Потому что вашу заявку на маслозавод утвердили в области. Оборудование придет в феврале. И я хочу это отметить. С вами. Если вы не против.
Тамара смотрела на него, на этот кулек (наверное, опять пряники), на его радостные, по-детски счастливые глаза, и что-то перевернулось у нее в груди. Там, где был ледяной ком, возникла искра.
— Заходите, — сказала она. — Только у меня ни стола, ни угощения.
— А мы сами всё сделаем, — ответил Виктор, входя и стряхивая снег с ботинок. — Я картошку принес. Будем печь в золе. И конфеты. И... — он вытащил из кулька бутылку, — шампанское. Настоящее, советское.
Они накрыли стол — просто, по-деревенски: картошка, соленые огурцы, варенье и шампанское. Включили радио — там играла музыка, Лещенко пел про «родную землю».
За окном выли декабрьские ветра, а в избе было тепло от печки и от того, что рядом — тихий, нелепый, застенчивый человек, который смотрит на нее так, будто она — самое дорогое, что у него есть.
За пять минут до полуночи Виктор встал, подошел к ней, взял за руки. Ладони у него были горячие.
— Тамара, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Я не умею красиво говорить. Я ученый, цифры мне ближе, чем слова. Но я хочу сказать... я никогда не встречал женщины, которая была бы такой сильной и такой ранимой одновременно. Вы — как дерево, которое выдержало бурю. И Вы продолжаете расти. Я хочу быть рядом. Не жалеть, не спасать. Просто — рядом. С вашего позволения.
В комнате тикали ходики. На радио начали бить куранты. Тамара смотрела в его глаза и видела в них не жалость, не вожделение — уважение. Чистое, редкое, мужское уважение.
— С моего позволения, — тихо ответила она.
И когда часы пробили двенадцать, он просто прижал ее ладони к своей груди, где сердце колотилось так сильно, что Тамара почувствовала этот стук сквозь рубашку.
— С Новым годом, Тамара.
— С Новым годом, Виктор.
За окном, где-то в райцентре, взлетели в небо первые ракеты салюта, раскрасив снег розовым и зеленым.
Старая жизнь кончилась.
Новая — начиналась.
***
Новый год принес в жизнь Тамары то, чего ей так не хватало последние месяцы, — покой. Не то застывшее болото, в котором она жила после измены, а настоящий, живой покой, когда душа перестает болеть и начинает потихоньку расправлять крылья.
Виктор приходил почти каждый вечер. Это стало их маленьким ритуалом: после работы он переодевался в сухое, брал какой-нибудь сверток — то книгу, то пару свежих булок из сельповского магазина, то банку тушенки — и шагал через всю деревню . Соседи уже привыкли. Даже бабки у колодца приутихли: новая тема не клеилась, потому что Тамара с Виктором вели себя тихо, скромно и никому не давали повода для сплетен.
— Сидят, чаи гоняют да про коров разговаривают, — ворчала Матрена, но без прежнего азарта. — Скукотища.
А Тамаре было не скучно. Она открыла для себя то, чего никогда не было с Лёшкой: разговоры. Не перебранки, не выяснения, кто сегодня вынесет ведро, а настоящие разговоры — о жизни, о книгах, о том, что будет через десять лет.
— Я в детстве хотела врачом стать, — призналась она однажды вечером. — В районную больницу ходила, сестер жалела. Думала: вот вырасту, буду людей лечить. А потом мать заболела, школа кончилась, и... всё как-то не так пошло.
— А почему не вернулись к этой мысли? — спросил Виктор.
Тамара усмехнулась:
— Куда вернешься? Восемь классов, жизнь в деревне. Коровы, куры, хозяйство. А потом Лёшка появился. Думала, семья — это главное.
— Семья — это важно, — тихо сказал Виктор. — Но не любой ценой. Вы знаете, Тамара, я иногда думаю: сколько гениев пропало в деревнях? Сколько женщин, которые могли бы стать врачами, учителями, инженерами, всю жизнь простояли у печки или у коровника?
— Может, не гениев, — поправила Тамара. — Но хороших людей — много. Я ведь не жалуюсь. Я люблю свою работу.
— Я знаю. И это делает вам честь.
Они замолчали. На столе догорала свеча .. Тамара смотрела на огонь, на блики на викторовых очках, и думала: «А ведь я могла бы его полюбить. По-настоящему. Не за жалость, не за одиночество — за эту тишину, за эти разговоры, за то, что он видит во мне человека».
***
В середине января случилось то, что нарушило хрупкое равновесие.
Тамара вернулась с фермы, усталая, промерзшая до костей (морозы стояли под тридцать), и нашла на пороге конверт. Не от Лёшки — другой почерк, знакомый до боли. Материнский.
Но мать же в райцентре.
Она разорвала конверт дрожащими руками. Внутри — листок в клетку, исписанный торопливым, нервным почерком:
«Томка, доченька, здравствуй. Я всё знаю. Мне Зойка позвонила в сельсовет, сказала всё как есть. Про Лёшку, про Лидку, про тебя. Про то, как ты мыкаешься одна. У меня сердце разрывается, дочка. Ты приезжай ко мне в город. Поживешь, отойдешь. Не век же тебе в пустой избе мерзнуть. Приезжай, ради бога. Я тебя никому не отдам. Мама».
Тамара села на лавку, держа письмо в руках. Мать... единственный человек, который любил ее без условий. Не за работу, не за удобство, не за то, что она «надёжная». Просто за то, что она есть.
Она хотела заплакать, но слез не было. Слишком много их выплакано в прошлом году. Слишком много.
В дверь постучали. Виктор. Как всегда, вовремя.
— Тамара, вы чего не топите? Холодно же... — он осекся, увидев ее лицо. — Что случилось?
Она молча протянула ему письмо.
Виктор прочитал. Надел очки (он всегда их снимал, когда пил чай), перечитал еще раз. Потом опустился на лавку рядом, не касаясь, но близко.
— Поедете? — спросил он тихо.
— Не знаю, — ответила Тамара честно. — Мать старенькая. Скучает. А с другой стороны — как я брошу ферму? Зорьку? И маслозавод вот-вот...
— Маслозавод подождет. Зорьку покормят без вас. А вот мать... — он помолчал, — мать может не подождать.
Тамара вскинула на него глаза.
— Вы к чему это?
— К тому, что поезжайте. На неделю, на две. Отдохнете, с матерью повидаетесь, душой оттаете. А я здесь всё приму. Обещаю. И Зорьке сено подкладывать буду сам, если надо.
— Вы и корову доить умеете? — усмехнулась Тамара сквозь навернувшиеся слезы.
— Научусь. Я зоотехник или кто?
Она посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула.
— Ладно. На неделю. Только вы, Виктор, смотрите, чтобы без меня тут всё не развалилось.
— Без вас всё разваливается, — сказал он, и это было так серьезно, так непохоже на обычные шутки, что Тамара отвела глаза.
***
Районный центр оказался чужим и шумным после деревенской тишины. Тамара сошла с автобуса на заснеженной площади, огляделась — новостройки, магазины, толпы людей в пуховиках и шапках. Всё серое, грязное, спешащее. Она почувствовала себя не в своей тарелке: деревенский платок, старый тулуп, — всё выдавало в ней приезжую.
Мать жила на окраине, в старом деревянном доме, который достался от бабушки. Тамара нашла калитку, постучала. Дверь открыла Федоровна — маленькая, сухонькая, с морщинистым лицом и быстрыми, еще живыми глазами.
— Томка! — всплеснула она руками. — Приехала! А я уж думала, не дождусь!
Они обнялись прямо на пороге, и Тамара наконец заплакала, уткнувшись в материнское плечо. Федоровна гладила ее по голове, приговаривая:
— Ничего, дочка, ничего. Перемелется — мука будет. Мы с тобой еще поживем, еще повоюем.
Дома пахло пирогами. Федоровна, несмотря на возраст и болезни, напекла целую гору — с капустой, с картошкой, с яйцом и луком. Тамара ела и не могла наесться — так соскучилась по материнской стряпне, по теплу, по заботе.
Вечером они сидели за столом, пили чай с калиной, и Федоровна выспрашивала:
— А этот зоотехник твой — он кто? Семейный? Пьет? Руки распускает?
— Мама! — возмутилась Тамара. — С чего ты взяла? Виктор — человек культурный. Книжки читает. По делу помогает.
— Это я слышала, что книжки. Ты мне про другое скажи: он к тебе как? С уважением? Или как Лёшка этот — хвать-похвать да и был таков?
Тамара покраснела, опустила глаза:
— Мам, ничего у нас нет. Мы просто... дружим.
Федоровна хмыкнула:
— Дочка, я не вчера родилась. Я видела, как ты про него говоришь. Глаза горят, как у девчонки. Не обманывай себя. И его не обманывай. Если чувствуешь что — иди до конца. А если нет — не морочь человеку голову.
Тамара промолчала. Мать, как всегда, права. Но как разобраться в этом клубке: благодарность, одиночество, нежность, уважение? Где там любовь — настоящая, та, которая «до гроба»? Она думала, что знала с Лёшкой. Оказалось — нет.
***
В городе Тамара прожила десять дней вместо недели. Мать не отпускала, да и сама она не спешила — впервые за долгое время можно было никуда не бежать, не доить, не топить печь. Просто лежать на кровати, смотреть в потолок и думать.
Думала о многом. О Лёшке — уже без боли, с тупым недоумением: как можно было пять лет жить с человеком, который ни разу не спросил, о чем она мечтает? О Лидке — с горькой жалостью: сестра теперь навсегда чужая, и вернуть это не получится. О матери — с благодарностью и страхом: как долго еще она будет рядом?
И о Викторе — с теплом.
Он звонил в сельсовет дважды. Первый раз — на третий день ее отъезда.
— Тамара, у нас всё нормально, — сказал его голос в трубке, немного искаженный расстоянием. — Зорька дает меньше на литр, но это от стресса. Вы не переживайте. Мать как?
— Спасибо, держится, — ответила Тамара. — Виктор, вы...
— Что?
— Ничего. Спасибо, что звоните.
— Я буду звонить, — сказал он и повесил трубку.
Второй раз — на седьмой день.
— Тамара, у нас снегопад был. Дороги замело. Вас встретить с автобуса?
— Не надо, сама дойду.
— Я встречу. Скажите, когда.
Она назвала день и время. И только положив трубку, поняла, что улыбается. Просто так. Без причины.
***
Автобос подъезжал к деревне в сумерках. Тамара смотрела в окно на знакомые поля, на лесополосы, на дымки над крышами — и сердце билось чаще. «Чужое или своё?» — спросила она себя. После города, с его суетой и бетонными коробками, деревня казалась родной до боли. Вот и пруд.Вот и ветла. Вот и крайние дома.
На остановке никого не было. Тамара вышла, подхватила сумку (мать наложила гостинцев: банок, круп, домашнего сала) и пошла по дороге. Мороз щипал щеки, снег скрипел под ногами, и в этой тишине было что-то успокаивающее.
А потом она увидела его.
Виктор стоял на краю деревни, у старого колодца, в своем длинном пальто и смешной шапке с помпоном. Стоял и ждал. Один. Замерзший, наверное, уже час. Увидел ее, шагнул навстречу, остановился в двух метрах.
— Здравствуйте, Тамара.
— Здравствуйте, Виктор.
Они смотрели друг на друга. Снег падал медленно, крупными хлопьями, повисал на ресницах, на воротниках.
— Я скучал, — сказал Виктор. Просто, без пафоса. — По разговорам. По вашему молчанию. По тому, как вы чай наливаете — сосредоточенно так, будто это главное дело в жизни.
Тамара хотела ответить что-то колкое, как обычно, но не смогла. Вместо этого она сделала шаг вперед, взяла его за руку — ледяную, негнущуюся — и сказала:
— Пойдемте домой. Я чай поставлю.
Они пошли рядом, плечом к плечу, не говоря ни слова. Сумка оттягивала руку, снег скрипел, где-то вдалеке лаяла собака. Обычный деревенский вечер. Но для Тамары — первый вечер новой жизни.
***
Через неделю после возвращения Тамара получила повестку: явиться в сельсовет для разговора с председателем. Она перепугалась — что случилось? Неужели Лёшка передумал насчет коровы? Или колхоз сокращает?
В сельсовете её ждал не только председатель, дядя Миша, но и Виктор. И еще незнакомый мужчина в строгом костюме — из района, как позже выяснилось.
— Садись, Томка, — сказал дядя Миша, указывая на стул. — Дело есть.
Тамара села, сжав в кармане фартука смятый платок.
— Товарищ из района, — продолжал председатель, — привез документы. Твою кандидатуру утвердили на обучение. Заочно. Техникум, специальность — зоотехник. Курсы прямо на базе нашего хозяйства, с выездом на сессии в город. За счет колхоза.
Тамара открыла рот и закрыла. Зоотехник? Она? С восемью классами?
— Виктор Сергеевич ходатайство писал, — добавил районный товарищ. — Говорит, голова у вас светлая, руки золотые. Такие кадры беречь надо.
Тамара повернулась к Виктору. Тот сидел, уставившись в стол, и постепенно краснел.
— Вы... — начала она и запнулась.
— Возражения не принимается, — перебил председатель. — Район уже подписал. Учиться начнешь с сентября. А пока готовься — учебники получишь, консультации у Виктора Сергеевича.
Она вышла из сельсовета, не чувствуя ног. На улице Виктор догнал ее, взял за локоть.
— Вы сердитесь, Тамара?
— Я не сержусь, — сказала она севшим голосом. — Я не понимаю. Зачем вам это? Зачем я вам?
— Я же говорил, — ответил Виктор, глядя ей прямо в глаза. — Я вас уважаю.
Она посмотрела на него — на этого тихого, нелепого, удивительного человека — и вдруг поняла то, что не понимала много лет. Уважение — это больше, чем любовь. Любовь проходит, уважение остается. Лёшка ее хотел. Виктор ее ценил. И эта разница была как между землей и небом — небо высоко и красиво, но только на земле что-то вырастает.
— Виктор, — сказала она тихо. — А чай у нас сегодня будет?
Он улыбнулся — светло, по-мальчишески.
— Будет. Я пряники купил. Новые, с орехом.
— С орехом я люблю, — сказала Тамара и, не оглядываясь, пошла вперед по скрипучему снегу, чувствуя, как рядом шагает её будущее.
Продолжение следует...