Тамара шла через всю деревню босиком, и холодная пыль дороги казалась единственной реальностью. Луна висела над огородами круглая, бесстыжая, всё высвечивала: и чей-то забор, покосившийся набок, и спящие под окнами подсолнухи, и одинокую фигуру с мешком.
Дом матери стоял на отшибе, у самого леса. Федоровна год как перебралась в районный центр к старшему сыну, а избу велела не бросать — авось пригодится. Тамара ключ нашла под половичком, как в детстве. Замок щелкнул сухо, нехотя.
Внутри пахло запустением, мышами и сухими травами, которые мать развешивала под потолком прошлым летом. Тамара не стала зажигать свет. Луны хватало. Прошла в горницу, бросила мешок на старую железную кровать с горкой подушек, села и уставилась в окно на черную полосу леса.
Слез больше не было. Выплакала у пруда всё до капли.
«А ведь мать предупреждала, — вдруг всплыло из глубины. — Говорила: "Не бери ты этого городского шалопая, Томка. Он не для нашей земли". Не послушала. А Лидку с детства баловали, вот и выросла...»
Тамара сжала виски ладонями. Мысли путались. Она вдруг поняла, что не знает, что делать завтра. На ферму идти? Люди увидят, вопросы начнут задавать. А что скажешь? «Здравствуйте, тетя Зина, а мой муж с моей сестрой теперь спит»? Срам-то какой.
Она легла не раздеваясь, укрылась старым ватным одеялом, которое кололось в лицо, и пролежала так до рассвета, глядя в потолок. Где-то под утро, когда петухи уже перекликались во всех дворах, сон все-таки сморил ее — тяжелый, без снов, как провал в черную яму.
***
Разбудил ее стук в окно. Кто-то настойчиво барабанил костяшками пальцев по стеклу, приговаривая:
— Томка! Томка, ты тут? Живая?
Тамара приподняла голову. В окне маячило встревоженное лицо подруги — Зойки Ковалевой, соседки еще с пеленок. Зойка была баба боевая, в годах, мужика своего держала в ежовых рукавицах и языком молола без остановки.
Тамара впустила ее в сени. Зойка окинула ее взглядом — синяки под глазами, растрепанные волосы, застиранный халат — и всё поняла без слов. Не зря в деревне языки чешут быстрее, чем косы траву режут.
— Знаю уже, — тихо сказала Зойка, проходя в горницу и садясь на табуретку. — Митька мой с утра на речку ходил, видел, как твой Лешка вещи из дома выносил. В машину грузил. Вместе с... — она запнулась, — с Лидкой твоей.
— Не моей уже, — глухо ответила Тамара. Она стояла босиком на холодном полу и смотрела в одну точку. — Пусть едут. Хоть в Магадан.
— А ты что ж?
— А что я? — Тамара развела руками. — Прибегу, на колени встану, прощения попрошу, что пришла не вовремя?
Зойка вздохнула, достала из кармана фартука папиросу, прикурила от зажигалки, выпустила дым в потолок.
— Я про другое, Томка. Хозяйство-то твое? Корову как же? Курей? Огород, который вы вместе сажали? Ты всё бросишь?
Тамара вздрогнула. Корова — это была больная тема. Зорьку она выходила сама, от теленка, на свои кровные. Лешка в колхозе работал шофером, его доход был непостоянный, а молоко — это и выручка, и еда. И огород — помидоры уже краснеют, огурцы так и лезут.
— Всё его, — прошептала Тамара, чувствуя, как к горлу снова подкатывает ком. — И корова его. И дом — его дядькин. Я там... Я никто. Не жена даже.
Зойка затушила папиросу о подошву, подошла к Тамаре и молча обняла. Тяжело, по-бабьи, всем телом. От Зойки пахло капустным рассолом и махоркой, но этот запал сейчас был единственным, что держало Тамару на земле.
— Оставайся пока у матери, — сказала Зойка в макушку. — А там видно будет. Ферму нашу не бросишь? Без тебя там доярки сдохнут, ты одна умеешь с норовистыми коровами ладить.
Тамара кивнула, уткнувшись в плечо подруги. Работа была единственной ниточкой, которая связывала ее с жизнью. Ниточкой тонкой, как паутина, но пока не оборванной.
***
Уже к обеду вся деревня знала историю в красках. Как водится, каждый добавил что-то от себя. Кто-то сказал, что Тамара застала их в постели с топором. Кто-то — что она ночью выбросила все вещи в огород и устроила пожар. Одна бабка Матрена у колодца уверенно заявила:
— А я всегда знала. Лидка — змея подколодная. Еще в прошлый приезд она на Лёшку глаза строила. Томка-то слепая была, не видела.
— Да полно вам врать-то, — осадила ее другая, помоложе. — Молодые сами разберутся. Не наше дело.
— Как не наше? — кипятилась Матрена. —Стыдоба!
Тамара на ферму вышла к вечерней дойке. Прошла через двор, ни на кого не глядя, подошла к Зорьке — своей любимице, черно-пестрой, с большими грустными глазами. Корова узнала ее, ткнулась влажным носом в плечо.
— Здравствуй, родная, — прошептала Тамара, погладив теплый бок. — Только ты у меня и осталась. И то... ненадолго.
— Слышь, Томка! — окликнул ее голос из другого конца коровника.
Она подняла глаза. К ней шел бригадир дядя Коля, пожилой мужик с жестким лицом, иссеченным морщинами, как старая пашня. В руках — блокнот и карандаш.
— Слышал я, — сказал он без предисловий. — Ты как? Держишься?
— Держусь, — ответила Тамара коротко.
— Хозяйство его. А корова — колхозная, числится за вашим двором. Но если ты уходишь... — он замолчал, помялся. — Зорька без тебя молоко сбавит. Она к тебе привычная.
— А я и не ухожу, — сказала Тамара. — Я здесь работаю. А жить буду у матери..
Дядя Коля посмотрел на нее с уважением. Немногие бабы после такого не ломались.
— Ну, смотри. А если нужна будет помощь — скажи. Мужиков пошлем огород перекопать, не горюй.
Тамара кивнула и присела к Зорьке. Теплое молоко зажурчало в ведро, пахло летом, свободой и какой-то горькой, но живой надеждой.
Она справится. Должна справиться.
А там, за околицей, в машине, груженной узлами и чемоданом, сидела Лидка и кусала губы. Лешка курил, не глядя на дорогу. Он уезжал из этой деревни, увозя с собой чужую жену и тяжелое, как камень, чувство стыда, которое почему-то не проходило, а только наливалось тяжестью с каждым километром.
«Томка, — пронеслось у него в голове. — Что ж я наделал-то?»
Но вслух он ничего не сказал. Потому что мужики в таких случаях молчат или говорят: «Сама виновата».
А правду знает только ночь, луна да старая ветла у пруда.
***
Август догорал, как свечка, которую придавили жестяным колпачком. Дни стояли жаркие, сухие, но по вечерам уже тянуло первой осенней сыростью. Тамара перебиралась в материн дом постепенно, как раненый зверь в новую нору. Сначала принесла смену белья, самое дорогое — фотографию матери в деревянной рамке.
С Лёшкиного двора она забрала только то, что купила на свои: старенькую швейную машинку , три ложки, вилку да полотенце — свадебный подарок бабки Агафьи, который пять лет пролежал в сундуке нетронутым.
Всё остальное осталось там. И пусть.
Первые две недели она жила как во сне. Поднималась затемно, уходила на ферму, возвращалась под вечер, варила себе картошку в мундире, ела молча, глядя в окно. Соседи заходили — предлагали помощь, деньги в долг, даже самогонку для храбрости. Тамара вежливо отказывалась. Не потому, что гордая. Просто внутри всё онемело.
Зойка приходила почти каждый вечер. Садилась на лавку, доставала вязанье и трещала без умолку:
— Ты слышала? В районной газете про нашего фермера статью написали. Хвалят.
— Ага.
— И Лёшка твой, говорят, в городе устроился на автобазу. Лидка с ним.
— Ага.
— Детей у них пока нет. И не будет, поди. Бесплодная она, Лидка-то. Может, от венерических дел? Я всегда говорила.
Тамара поднимала на Зойку пустые глаза, и та умолкала, вздыхала и переходила к огороду. Вместе они перекопали грядки, вырвали бурьян. Помидоры в этом году уродились знатные — красные, мясистые. Тамара законсервировала три банки и сама удивилась: руки делали дело, а голова была пустой.
***
В конце сентября пришло письмо.
Почтальонка тетя Шура принесла его на ферму, вручила лично, с любопытством заглядывая в глаза.
— Тебе, Тамара. С городским штемпелем. Не знаю, от кого.
Тамара взяла конверт — грязноватый, мятый, будто его долго носили в кармане. Почерк узнала сразу. Лёшкин. Небрежный, крупный, с нажимом, — точно он давил на шариковую ручку, пока писал.
Она не вскрыла при всех. Ушла в дальний угол коровника, села на перевернутое ведро, разорвала край.
Внутри лежал листок из тетради в клетку. Без обращения, без подписи.
«Томка. Зря ты так ушла. Мы бы поговорили. Я не хотел, чтобы так вышло. Лидка сама пришла, я не звал. Ты всегда была лучше, ты знаешь. Но с тобой как с камнем. Не пробить. А мне живое надо. Прости, если сможешь. Забирай корову, она твоя по праву. Я документы оформлю. И вещи свои забери, нечего добру пропадать. Лешка.»
Тамара перечитала письмо и медленно разорвала пополам, потом еще раз, еще, пока от листка не остались мелкие клочки, похожие на снег в этом грязном коровнике.
«А мне живое надо», — крутилось в голове.
Значит, она была мертвая? Пять лет — не живая? Молчала — потому что не врала? Не истерила — потому что умела держать удар? Не прыгала на него с кулаками — потому что уважала?
— Прости, если сможешь, — вслух повторила Тамара и горько усмехнулась.
Она ссыпала клочки в ведро с отходами, вышла на свежий воздух, глубоко вдохнула. Осень пахла прелыми листьями, холодным железом и свободой.
— Ну что там? — не выдержала Зойка, которая караулила у ворот.
— Ничего, — ответила Тамара. — Обычная бумажка.
И пошла доить Зорьку, которая мычала нетерпеливо и била копытом.
***
К октябрю Тамара начала понемногу оттаивать. Не так, чтобы смеяться или шутить с мужиками — нет. Но взгляд перестал быть стеклянным. Она даже пару раз ответила на приветствия, а не просто кивнула.
А потом в деревне случилось событие, которое всех всколыхнуло. Из района прислали нового зоотехника. Молодого, из города, — из Ленинграда, как шептались бабы. И не просто зоотехника, а по распределению после института. Звали его Виктор Сергеевич, лет под тридцать, холостой, с усиками и в очках, которые он постоянно поправлял тонким пальцем.
Мужики над ним посмеивались: «Горбатого зачем к нам прислали? Доцент недоделанный». Бабы же, особенно молодые, оживились: в деревне своих женихов кот наплакал, а тут — интеллигенция, городской, да еще и с квартирой в районном центре обещали через год.
Тамара на него сначала не обратила внимания. Подумаешь, новый начальник. Их в колхозе каждый год меняют, как перчатки.
Но Виктор Сергеевич оказался странным. Он не сидел в конторе с бумажками, а каждый день ходил по фермам, заглядывал в кормушки, щупал сено, записывал что-то в свой блокнот. С доярками разговаривал вежливо, на «вы», стеснительно улыбался.
— Здравствуйте, меня зовут Виктор, — представился он Тамаре при первой встрече, протягивая руку.
Рука у него была сухая, но сильная. И глаза — живые, внимательные. Тамара почему-то смутилась, вытерла свою ладонь о фартук, прежде чем пожать.
— Тамара.
— Очень приятно. Я слышал о вас, Тамара. Дядя Коля говорил, что вы лучшая доярка. И что Зорька ваша дает рекордные удои.
Тамара хмыкнула:
— Дядя Коля много говорит.
— И правильно делает, — серьезно ответил Виктор и отошел к соседнему стойлу, записывая что-то в блокнот.
Зойка, которая оказалась рядом, толкнула Тамару локтем в бок:
— Оба-на! Гляди, очкарик-то на тебя глаз положил.
— Брось, Зойка, — отмахнулась Тамара. — Кому я нужна?.
— А вот это ты зря. Ты баба хоть куда! Грудь — во! — Зойка показала руками. — А глаза какие. Ты в зеркало на себя давно смотрела?
Тамара не ответила. Но в тот вечер, вернувшись в пустой материн дом, она подошла к старому трюмо и посмотрела. Оттуда глядела женщина тридцати двух лет с глубокими морщинами у губ (от вечного напряжения) и с глазами, в которых затаилась тоска. Волосы русые, собраны в узел. Руки красные, обветренные.
«Ничего особенного», — решила Тамара и отвернулась.
Но за окном шелестел сухой октябрь, и что-то неуловимо менялось в воздухе. То ли зима близко, то ли жизнь, наплевав на все «нельзя», делала новый круг.
***
Через неделю Виктор пришел к ней на ферму с предложением.
— Тамара, тут такое дело. Колхоз решил открыть свой маслосырзавод. Маленький, переработка своя. Нужен человек, который с молоком умеет работать.
— Я доярка, а не технолог, — насторожилась Тамара.
— Научим. Вы грамотная? Сколько классов?
— Восемь. Потом в школу работать пошла — мать болела. А учиться хотела. Да не судьба.
Виктор поправил очки, внимательно посмотрел на нее:
— А хотите, я вам учебники привезу? По животноводству, по переработке. Почитаете — легче будет. Вы башковитая, я вижу. С Зорькой вы работаете лучше, чем книжки пишут.
Тамара растерялась. Кто ей в последний раз предлагал учиться? Лешка только посмеивался: «Куда тебе, Томка, твое дело молчать да доить».
— Привозите, — тихо сказала она. — Почитаю.
На том и порешили.
Виктор привез книги через два дня — тяжелые, с глянцевыми обложками, пахнущие типографской краской. Тамара взяла их с трепетом, как святыню. Вечерами, после дойки, она сидела под лампой и читала. Слова сначала путались, термины были чужими, но она вгрызалась в текст, перечитывала по три раза, шептала вслух, чтобы запомнить.
Зойка заходила, видела эту картину, крестилась:
— Господи, Томка, ты прямо как профессорша. Вон и очки надень, чтобы солиднее было.
— Очки мне не нужны, — отмахивалась Тамара, не отрываясь от страницы.
А на следующий день Виктор принес на ферму пряники. Обыкновенные, мятные, в бумажном кульке. Протянул Тамаре:
— Это вам. За старание. Вы, наверное, забываете есть в работе.
Тамара взяла, растерянно улыбнувшись. Давно ей никто пряники не дарил. Разве что мать в детстве, по праздникам.
— Спасибо, Виктор Сергеевич.
— Зовите просто Виктор, — сказал он, покраснел и быстро ушел, ссутулившись в своем длинном пальто.
Зойка выскочила из-за угла, глаза горят:
— Ну?! Что я говорила?! Он тебя охмуряет, Томка! Горбатый-то наш! Пряники принес!
— Тьфу ты, Зойка, вечно у тебя всё не как у людей, — рассердилась Тамара, но пряники спрятала в карман халата и потом всю дорогу домой ощущала их тепло через ткань.
***
Деревня зашумела снова. На этот раз темой стали не Лидка с Лёшкой, а Томка и городской зоотехник.
— Видели, видели, — шептались у колодца. — Он к ней на ферму каждый день таскается. Книжки носит. Вчера пряники принес! Пряники, вы подумайте!
— А она что? Подлизывается? Жениха себе ловит?
— Да куда ей, старой. Он ж городской, молодой. Ему такую надо, с городскими манерами. А Томка — деревенщина неотесанная.
— Зато грудастая!
— Стыд-то какой! Муж с сестрой ушел, а она уже нового крутит. Бесстыжая.
Услышала эти разговоры и сама Тамара, когда шла с фермы мимо колодца. Шла, опустив голову, несла бидончик с молоком . Бабы замолчали, когда она поравнялась с ними, но взгляды были красноречивее всяких слов.
Дома Тамара вылила молоко в кринку, села на лавку и заплакала. Впервые за полтора месяца. Не от обиды за себя — от усталости. От того, что каждый шаг ее теперь под микроскопом. От того, что нельзя просто работать, есть и спать. Надо еще и соответствовать, и оправдываться, и доказывать, что ты не плохая, не гулящая, а просто человек, который получает пряники от коллеги.
В дверь постучали. Тамара вытерла слезы фартуком, открыла.
На пороге стоял Виктор. В пальто, без шапки, волосы растрепаны, очки запотели. В руках — очередная книга, толстая, в синей обложке.
— Тамара, извините, что поздно. Я хотел отдать... — он увидел ее красные глаза, растерялся. — Вы плакали?
— Ветер, — сказала Тамара. — Глаза разъедает.
Виктор помолчал, потом тихо спросил:
— Можно войти?
Она отступила в сторону, пропуская его. Впервые мужчина входил в материн дом после того, как она стала здесь жить. Чужой, городской, с пряниками и книгами.
Виктор сел за стол, положил книгу, оглядел убогую обстановку: старый рукомойник, икону в углу, керосиновую лампу, стопку учебников на подоконнике.
— Знаете, Тамара, — сказал он, не глядя на нее, глядя на лампу. — Я, когда в институте учился, полюбил одну девушку. Она была замужем. Я ждал три года. Потом она уехала с мужем в другой город, даже не попрощалась. Я тогда думал — жизнь кончена. А потом понял: не кончена. Просто перевернулась страница. Не самая лучшая, но и не последняя.
Тамара молчала, сжав руки под столом.
— Я не к тому, — замялся Виктор. — Я к тому, что вы не одна. И что... — он наконец поднял глаза, и взгляд его был твердым, почти дерзким для такого тихого человека, — что сплетни эти — ерунда. Пусть бабы болтают. Вы человек хороший. Я это вижу. И пряники приносить не перестану, даже если мне завтра в глаза будут смеяться.
В избе стало тихо. Слышно было, как за окном ветер шевелит сухие листья. Тамара смотрела на Виктора и видела не городского «доцента», а просто уставшего, честного человека, которому тоже больно, но который не прячет эту боль за злостью.
— Спасибо, — сказала она. — За пряники спасибо. И за слова. Только... не надо меня жалеть, Виктор. Я это не переживу.
— Я и не жалею, — ответил он. — Уважаю.
Он ушел через полчаса, оставив книгу о сыроделии. Тамара долго сидела, глядя на закрытую дверь, потом подошла к трюмо, снова посмотрела в зеркало. И впервые за долгое время ей показалось, что оттуда глядит не побитая женщина, а женщина, у которой еще может быть жизнь.
Не завтра. Может, послезавтра. Но может.
Продолжение следует...