День клонился к вечеру. Августовское солнце уже не пекло, а мягко золотило крыши домов, бревенчатые стены и пыльную дорогу, ведущую к околице. Пахло сеном, поздним разнотравьем и чуть горьковатым дымом от печек — где-то уже топили баню.
Тамара, Томка, как звали её все в деревне, возвращалась с фермы. Усталость после дойки привычно тянула плечи к земле, руки налились тяжестью, но на душе было тепло. Она предвкушала вечер: Лешка обещал починить калитку, потом они выпьют чаю с малиновым вареньем, и пока совсем не стемнеет, можно посидеть на крыльце. Пять лет они жили вместе. Не расписаны, конечно — в сельсовет всё было некогда, да и зачем? И так все считали их мужем и женой.
Она зашла во двор, привычно отметив, что калитка так и висит на одной петле. «Не успел, хозяин ..», — подумала она беззлобно, с какой-то даже материнской нежностью. Скинула резиновые сапоги у крыльца, поднялась в сени.
В сенях пахло молоком, сушеными травами и прохладой погреба. Она стянула с ног старые шерстяные носки, размяла онемевшие пальцы и уже взялась за скобу двери, ведущей в горницу.
А потом она услышала смех.
Сначала ей показалось, что это радио оставили включённым.. А это было… живое. Женское, заливистое, чуть пьяное. До боли знакомое.
— Лёшка, дурочек, отпусти... — хихикал голос. — Мне домой бежать нужно... А то сейчас Томка придёт и увидит нас...
У Тамары похолодело в груди.... Она узнала этот говорок, эту манеру растягивать гласные. Лида. Сестра её родная, младшая. Та самая Лидка, которой она в детстве косички заплетала, которую от материнского ремня закрывала собой.
— Рано ещё Томке возвращаться... — ответил глуховатый, хрипловатый голос. Лёшкин. Тот самый, который каждое утро шептал ей: «Просыпайся, солнышко».
Дальше было то, что разбило мир Тамары на «до» и «после». Звук глухого падения тела на кровать, скрип панцирной сетки, влажный звук поцелуя.
Тамара стояла в сенях босая, прижавшись спиной к бревенчатой стене. Ноги стали ватными.Она медленно сползла вниз, поскребла ногтями дерево, села на холодный пол. В горле встал ком, такой огромный, что не вздохнуть.
В ушах стучала кровь. «Её Лёшка. С её сестрой. У неё в доме. На её кровати».
Она смотрела на щель . И сквозь эту щель она видела тени: две фигуры сплелись в один узел...Тамара вдруг почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она зажала рот рукой, вскочила и, не обуваясь, вылетела вон со двора.
***
Она бежала босиком по твёрдой, как камень, дороге до самого пруда. Слез не было. Глаза горели сухим огнём, в груди саднило так, будто там застрял осколок стекла. Только добежав до старой ветлы, где они с Лёшкой целовались первый раз, её скрутило. Она упала на колени в высокую, уже пожухлую траву, обхватила руками ствол и завыла. Не плакала — выла. Глухо, страшно, как раненая волчица.
— За что? — шептала она в шершавую кору. — За что, Господи?
Вечерняя прохлада понемногу отрезвила. Тамара сидела на берегу, обхватив колени, и смотрела на тёмную воду. Прошлое крутилось в голове как испорченная киноплёнка.
Она вспомнила, как пять лет назад Лёшка — высокий, синеглазый, приехал в их деревню к дяде на лето. Городской, нахальный, с патефоном и модными брюками-дудочками. Все девки на него вешались. А выбрал её, Томку, тихую, работящую, которую на танцы-то за уши не вытащить.
— Ты как земля, — сказал он ей однажды. — Твёрдая, надёжная. С тобой не страшно.
Тогда она растаяла. А сейчас эти слова прозвучали в памяти иначе. Надёжная. Значит, на неё можно бросить дом, хозяйство, а самому развлекаться? Удобная Томка. Не бросит, не уйдёт, переживёт.
Вспомнила она и Лидку. Сестру, которая вечно жаловалась на жизнь. «Муж алкаш, работа дурацкая, в городе одна тоска». Тамара приютила её этим летом. Сказала: «Погости, отдохни, пока Лёнька твой закодируется». Лидка спала на раскладушке в той же горнице, помогала по дому, варила щи, пока Томка на ферме. Доверилась.
Ах, как горько стало от этой мысли. Тамара закрыла лицо . А там, в доме, сейчас пахнет чужими духами «Красная Москва», которые Лидка выливала на себя полфлакона, и Лёшкиным потом.
Нужно было возвращаться. Не к ним — за вещами.
***
Когда Тамара вернулась обратно, в окнах уже горел свет... Она тихо, крадучись, зашла во двор. Калитка жалобно скрипнула.
В доме было тихо. Или они заснули, или притихли, как мыши. Тамара нашарила в сенях мешок и начала молча собирать своё. Тельник с иконкой, три ситцевых платья, свою кружку , расчёску, единственную книгу.
Она старалась не греметь. Но половица под ногой предательски взвыла.
В горнице зашуршало. Скрипнула дверь. На пороге, придерживая рукой съехавшую простыню , стояла сестра. Растрёпанная, с опухшими от поцелуев губами, счастливая и наглая.
— Томк? — голос сестры дрогнул. — Ты... Ты давно?
Тамара молча смотрела на неё. Потом перевела взгляд на дверной проём спальни. Там, в полутьме, виднелось тело Лёшки — он отвернулся к стене, натянув одеяло на голову. Испугался. Трус.
— Давно, — сказала Тамара. Голос не дрожал. Он стал чужим, твёрдым, как наждак. — Достаточно, чтобы понять: ты больше не сестра мне, Лидия. И ты, Алексей... — Она замолчала, потому что дальше говорить было нечего. Слова кончились.
— Томка, погоди, дура! — заверещала Лидка, хватая её за рукав. — Сама виновата! Ходишь вечно как монашка, коровам хвосты крутишь! А он живой человек! Ему ласки надо!
Тамара с силой стряхнула её руку, будто гадюку.
— Молчи. Не смей при мне про ласку.
Она вышла во двор. Мешок больно резал плечо. Ночь стояла тёплая, звёздная, пахло мятой и чем-то горьким, полынным. Где-то вдалеке лаяли собаки, перекликаясь через речку.
Она шла пешком через всю деревню. Босиком, с мешком за плечами, мимо домов, где спали люди, которые завтра узнают всё. Узнают, как Лидка отбила мужа у сестры. И кто-то скажет: «Поделом Томке, старая дева». Кто-то — «Лёшка кобель». А кто-то просто вздохнёт и покрутит пальцем у виска.
Слёзы пришли только на мосту через речку. Упали в тёмную воду, растворились в ней без следа, как и пять лет её, казалось бы, счастливой жизни.
Продолжение следует...