Это один из самых мучительных вопросов русской литературы. Князь Мышкин, обладающий опытом пребывания в швейцарской клинике, ставит Настасье Филипповне свой диагноз уже при первой встрече с её портрером: «Удивительное лицо! <…> Лицо веселое, а она ведь ужасно страдала, да? Об этом глаза говорят…». Но диагноз ли это безумия или прозрение в бездну?..
Чтобы ответить на вопрос, была ли Настасья Филипповна Барашкова клинически безумна, нужно отделить психиатрию XIX века от художественной метафизики Достоевского. С точки зрения современной психологии и литературоведения, называть её просто «сумасшедшей» — значит невероятно упрощать трагедию...
Напомню, что в центре романа — «положительно прекрасный человек» Лев Николаевич Мышкин, возвращающийся в Петербург после лечения эпилепсии. Он попадает в любовный треугольник-катастрофу между купеческим сыном Парфеном Рогожиным, одержимым животной страстью, и Настасьей Филипповной.
Сюжетная пружина — ее биография. В семь лет осиротевшую девочку взял на воспитание богатый помещик Афанасий Тоцкий. В шестнадцать она стала его содержанкой. Это растление сформировало в ней глубокое расщепление: обостренное чувство собственной греховности («падшесть») и одновременно гордое осознание своей невиновности перед Богом.
Авторитетные исследователи, в том числе клинические психологи, анализировавшие роман (например, в сборниках «Dostoevsky and the Medical Humanities»), отмечают, что симптоматика Настасьи Филипповны точно ложится в структуру посттравматического стрессового расстройства (ПТСР), осложненного пограничным расстройством личности (ПРЛ).
Признаки ПРЛ у героини налицо. Она мечется между «идеалом» (чистый ангел Мышкин) и «объектом страсти» (животное Рогожин), неспособная соединить любовь и сексуальность в одном объекте. Она пишет письма Аглае, умоляя ту выйти за Мышкина, и одновременно разрушает его репутацию.
«Я сама мечтала о тебе... Это ты в своем роде». Она примеряет маски — то безумная женщина, бросающая деньги в камин, то утонченная страдалица, читающая Флобера, то смиренная мученица. Ее брак с Рогожиным — это растянутый суицид. Она знает, что он убьет ее (покупка ножа — лейтмотив), и провоцирует его.
Психиатр-литературовед В.Е. Пашковский в работах о суицидальном поведении героев Достоевского отмечает, что Настасья Филипповна демонстрирует классическую «логику жертвы»: «Я недостойна счастья, следовательно, я должна быть наказана». Но это не бред. Она отдает себе полный отчет в своих действиях. Ее сознание трагически ясно.
Ключевой источник — черновики романа и позиция Мышкина. В подготовительных материалах Достоевский постоянно колеблется: «Она помешанная? Или нет?». В итоге он отказывается от клинического безумия. Истерия и нервные припадки героини — это язык ее травмированного тела, а не распад рассудка.
Сам Мышкин многократно подчеркивает: «Разве она сумасшедшая? <…> Не сумасшедшая, а просто измученная». Князь видит ее насквозь. Она не утратила связи с реальностью, у нее нет галлюцинаций. Ее безумие — это «безумие без сумасшествия», о котором писал С. Л. Франк. Она умна, иронична, рефлексивна. «Разве я сама о тебе не мечтала? <…> Ты у меня каждую ночь во сне был».
Иностранные исследователи, в частности, гарвардский профессор Уильям Миллс Тодд III в работе «Dostoevsky and the Idiot: Author, Narrator, and Reader», интерпретируют странности Настасьи Филипповны как форму секулярной святости или юродства. Ее поведение эпатажно: хохот, гордость, метание денег в камин. Но это акт «публичного покаяния» и обличения общества.
Тоцкий, Епанчин — вот кто психически здоровы по критериям социума, но духовно мертвы. На фоне их спокойной меркантильности «безумие» Настасьи Филипповны есть высшая форма моральной чувствительности. Как отмечает Джозеф Франк в фундаментальной биографии Достоевского, она жертвует собой, так как не может вынести груз вины, навязанной ей обществом.
Вспомним сцену перед убийством. Настасья Филипповна встречает Рогожина. Она не в бреду. Она говорит спокойно и ясно, понимая, что идет на смерть. Это не психотический коллапс, а осознанный акт капитуляции перед неизбежным.
Ее «безумие» — это не клинический факт, а экзистенциальное состояние. Она — «раненое животное», которое мечется между надеждой на воскресение (через Мышкина) и инерцией самоуничтожения. Ее трагедия в том, что она слишком здраво понимает свое положение женщины без репутации. Как писал М.М. Бахтин, ее сознание — это «предвосхищение чужого приговора». Она настолько проницательна, что видит себя глазами других.
Достоевский спорит с психиатрической парадигмой своего времени. Настасья Филипповна не психотик, она — истерик в самом высоком экзистенциальном смысле этого слова. Ее «повреждение» носит нравственный характер. Ум ее оставался кристально ясным до последнего вздоха. Именно этот контраст между ясностью ума и абсолютной иррациональностью ее поступков (отказ от спасения ради гибели) и создает то потрясение, которое мы испытываем при чтении. Она не сумасшедшая. Она оскорбленная богиня, выбравшая смерть, потому что жизнь в компромиссе для нее и была бы истинным безумием.
Спасибо, что дочитали до конца! ✅
❗️МОЯ КНИГА "СВЯТЫЕ ГРЕШНИЦЫ. ЖЕНСКИЕ СУДЬБЫ В ПИСАНИИ" УЖЕ В ПРОДАЖЕ. Купить книгу можно на ВБ , ОЗОН, а также в книжных магазинах Читай-город и Буквоед ❗️
Если вам понравилась статья, ставьте лайк и не забудьте подписаться:) Еще больше интересного про искусство простым языком в тг-канале.
Мои статьи, которые могут вас заинтересовать: