— Нет. Вы должны знать правду. Вы... вы хорошая. Вы не заслужили того, что с вами случилось. А я... я ду - ра. Я всё сделала неправильно.
Она замолчала, собираясь с силами, и Марина, замерев, ждала. В палате было тихо, только пищали аппараты да где-то далеко, в коридоре, раздавались приглушённые шаги медсестёр.
— На самом деле я не та, за кого себя выдавала, — начала Ольга, и каждое слово давалось ей с огромным трудом. — Я не из деревни. Не из Земляникино. Я из города. И фамилия моя не Астахова. Моя настоящая фамилия — Семенова. Ольга Семенова. Я модель. Актриса. Последние два года я жила и работала в Париже. По контракту. Всё у меня было хорошо. А потом... потом мне позвонили с родины. Сказали, что Алла умерла.
— Алла? — переспросила Марина, и сердце её ёкнуло. — Какая Алла?
— Алла Астахова. Моя старшая сестра, — Ольга прикрыла глаза, и по её щеке скатилась слеза. — Она была швеёй обыкновенной. Когда-то шила шторы для номеров в вашей новой гостинице. Вы, наверное, её не помните. Мало ли таких швей. А я... я всё бросила в Париже и примчалась сюда, как только узнала. Потому что кроме Аллы у меня никого не было. Никого, понимаете?
Марина молчала, потрясённая. Так вот почему имя «Алла Астахова» тогда, в разговоре с Ольгой, когда она рассказывала об отце, показалось ей смутно знакомым. Алла Астахова. Швея, которая шила шторы, постельное белье с логотипом гостиницы Совшик, форму для горничных. Она была сестрой Ольги? Она умерла… да, умерла, Марина знала об этом.
— Мы с Аллой в детском доме выросли, — продолжала Ольга, и голос её становился всё тише. — Родителей наших лишили прав, когда мне было семь, а Алле — пятнадцать. Алкоголики они были, как и те, про кого я вам врала. В детдоме нас никто не удочерил. Так и росли там, вдвоём. Алла для меня была всем. И сестрой, и матерью, и отцом. Когда ей исполнилось двадцать, она выучилась на швею, получила от государства однокомнатную квартиру и сразу меня из детдома забрала. Мы стали жить вдвоём.
Она замолчала, переводя дыхание. Марина видела, что каждое слово даётся ей с неимоверным трудом, но перебивать не решалась. Она стояла у кровати, вцепившись в поручень, и слушала, боясь пропустить хоть слово.
— Алла для меня всё делала, — прошептала Ольга. — Всё, что могла. Работала на двух ставках, недосыпала, недоедала, а все деньги на меня тратила. Я в театральную студию ходила, а она мне костюмы для выступлений шила. Такие платья красивые, загляденье. И меня всегда одевала модно, хотя сама в обносках ходила. Замуж не выходила — говорила, что я у неё главный человек и ей никто больше не нужен. А когда мне шестнадцать исполнилось, меня в модельном агентстве заметили. Сначала так, показы местные, потом в Москву пригласили, а потом и в Париж. Я поехала. Алла наконец-то осталась одна. И смогла заняться своей жизнью. И влюбилась.
Губы Ольги задрожали сильнее, и Марина вдруг поняла: сейчас она услышит то, что боится услышать больше всего на свете.
— Влюбилась сильно, — повторила Ольга с горечью. — До умопомрачения. В одного человека. Красивого, богатого, взрослого. Он ей сказки рассказывал, подарки дарил, любовь обещал. Алла верила. А когда забеременела и сказала ему, он... он послал её. Сказал, что женат, что жену бросать не собирается, и вообще, Алла ему надоела. Алла всё равно родила. Дочку. Машеньку. И всё надеялась, что он одумается, разведётся, женится на ней. Бегала за ним как собачка, а он то приезжал на ночь, то пропадал на месяцы. Пока наконец совсем не исчез. Сказал, что у него новая любовница и что дочь ему не нужна. И Алла... Алла не выдержала.
Ольга замолчала, и по её бледным щекам потекли слёзы. Марина стояла, не в силах пошевелиться. Внутри у неё всё оборвалось. Она уже знала, чьё имя сейчас прозвучит. Знала, и от этого знания ей хотелось закричать, убежать, не слышать продолжения.
— Она покончила с собой, — выдохнула Ольга. — Оставила Машу одну. Трёхлетнюю девочку. Соседка, баба Варя, мне позвонила. Я примчалась из Парижа первым же рейсом. Оформила опеку над Машей — она же моя родная племянница. И когда все документы были готовы, когда я забрала девочку, я решила позвонить отцу ребёнка. Ведь он даже не знал, что Алла умерла. Службы опеки его и не искали — по документам Алла была матерью-одиночкой. Но я-то знала, кто отец. Я-то знала!
Ольга закашлялась, и мониторы вокруг тревожно запищали. В палату заглянула медсестра, но Ольга слабо махнула рукой — мол, всё в порядке, не мешайте.
— Я позвонила ему, — прошептала она, когда кашель утих. — Сказала: «Ваша… Алла умерла. У вас есть дочь. Ей три года. Она осталась одна». А он... он наговорил мне таких ужасных слов, что я не могу их повторить. Сказал, что я вру, что Алла сама виновата, что ребёнок не его, что пусть эту девчонку сдадут в детдом, как когда-то сдали нас с Аллой. И бросил трубку.
— Игорь, — одними губами произнесла Марина.
— Игорь, — эхом отозвалась Ольга. — Ваш муж. Отец Маши. Подонок, который разбил жизнь моей сестре. Я положила трубку и поняла, что не смогу это так оставить. Не смогу просто уехать обратно в Париж и жить дальше, как ни в чём не бывало. Я должна была отомстить. Разбить его жизнь так же, как он разбил жизнь Аллы. Устроиться к нему в дом, соблазнить его, сделать так, чтобы жена узнала, и посмотреть, как его уютный мирок разлетится на куски.
Она перевела дух и продолжила:
— Я наняла профессионального гримёра. Он изменил мою внешность — сделал этот дурацкий нос, изменил форму бровей, овал лица. Неузнаваемо. Я специально выбрала образ такой, чтобы меня точно взяли. Нелепая деревенская девка, запуганная, ни на что не претендующая. И меня взяли. Вы взяли. Вы — добрая, справедливая, порядочная женщина, которая ничего плохого мне не сделала. А я... я вас обманула.
Марина слушала, и земля уходила у неё из-под ног. Так вот почему в кладовке она нашла дорогую косметику. Так вот почему на фотографиях Ольга выглядела совершенно иначе. Это был не образ деревенской простушки. Это был образ модели, которая умеет перевоплощаться.
— Дальше было легко, — горько усмехнулась Ольга. — Я наврала про отца-алкоголика, чтобы вы разрешили мне переехать в дом. И вы разрешили. Вы — пожалели меня. А я потом приступила к своему плану. Соблазнить Игоря оказалось несложно. Вы целыми днями на работе, тётя Таня уехала к сестре в Воронеж, мы с ним одни в огромном доме. Я смыла грим, переоделась в своё обычное платье, сделала нормальный макияж. Он меня… он когда увидел... такой красивой, уверенной, дерзкой... он и не устоял. Ему же всегда нужно что-то новенькое, свеженькое. Я стала его любовницей. За несколько недель. И он даже не догадывался, что я — та самая младшая сестра Аллы, которая живет в Париже. Мы не были с ним знакомы.
Ольга замолчала, и в палате повисла тяжёлая, звенящая тишина. Марина стояла, вцепившись в поручень, и чувствовала, как внутри неё всё рушится. Двадцать лет брака. Двадцать лет она считала, что Игорь — её надёжный тыл. А он... он не просто гулял на стороне. Он погубил женщину, которая его любила, отказался от собственного ребёнка и продолжал жить как ни в чём не бывало. А потом клюнул на молодую красивую девушку, которая оказалась сестрой его погибшей любовницы.
— Зачем вы это мне рассказываете? — хрипло спросила Марина.
— Потому что я умираю, — просто ответила Ольга. — И хочу, чтобы хоть кто-то знал правду. Всю правду. И ещё... Маша. Если со мной что-то случится... позаботьтесь о Маше. Она ни в чём не виновата. Она просто маленькая девочка, которая уже потеряла мать. Не дайте ей пропасть. Умоляю вас.
Марина открыла рот, чтобы что-то ответить, но в этот момент мониторы запищали громче и тревожнее. Ольга вдруг обмякла на подушках, лицо её стало совсем белым. В палату вбежали врачи, медсёстры, кто-то крикнул: «Давление падает!», кто-то начал оттеснять Марину к двери.
— Подождите! — закричала Марина, пытаясь вырваться. — Ещё минуту! Она не договорила!
— Женщина, выйдите! — строго сказал врач, загораживая собой кровать.
Ольга на мгновение пришла в себя. Её блуждающий взгляд нашёл Марину, и она, собрав последние силы, прошептала:
— Маша... у бабы Вари... на Окружной, дом семь, квартира двенадцать... Заберите её. Пожалуйста. Она ни в чём не виновата.
И это были её последние слова. Глаза Ольги закрылись, аппараты взвыли, и врачи склонились над ней, пытаясь вернуть ускользающую жизнь. Марину вытолкали в коридор, и она прислонилась к стене, чувствуя, как по щекам наконец-то текут слёзы.
Она плакала не по Игорю. Она плакала по Алле, которую никогда не знала. По Ольге, которая пожертвовала своей карьерой и своей жизнью ради мести за сестру. По Маше — маленькой девочке, оставшейся совсем одной в этом жестоком мире. И по себе — женщине, которая двадцать лет прожила с человеком, совершенно его не зная.
*****
На следующий день Марине сообщили из больницы, что Ольга умерла. Не выкарабкалась. Ночью, через несколько часов после их разговора, сердце девушки остановилось. Марина выслушала сухой, официальный голос в трубке, сказала: «Я поняла, спасибо», — и положила телефон на стол. Села в кресло и долго сидела так, глядя в одну точку перед собой.
В доме было тихо, только ветер шумел за окнами да где-то далеко, внизу, мерно билось о берег море. То самое море, на которое они с Игорем когда-то смотрели из окна своей первой, ещё полуразвалившейся развалюхи, и мечтали о будущем. И вот оно, будущее. Игорь в могиле. Ольга в морге. А она, Марина, сидит одна в огромном, роскошном, пустом доме и не знает, как жить дальше.
Она понимала, что хоронить Ольгу некому. Родных у девушки не осталось, друзья далеко, в Париже, да и кто из них примчится хоронить русскую модель, с которой они работали по контракту? Никто.
И Марина, поразмыслив немного, решила взять похороны на себя. Не из чувства вины — хотя вина, глухая и тёмная, тоже где-то внутри шевелилась, — а просто потому, что так было правильно. Ольга, несмотря ни на что, заслуживала, чтобы её проводили в последний путь по-человечески. Не как безродную бродяжку, а как молодую красивую женщину, которой просто не повезло в жизни.
Она снова позвонила в похоронное бюро, с которым уже имела дело после смерти Игоря. Там уже знали Марину Николаевну, знали, что она платит щедро и без лишних вопросов. Похороны организовали скромные, но достойные. Гроб, венки, участок на тихом кладбище на окраине города, где росли старые берёзы и пели птицы.
Марина стояла у могилы одна — ни родственников, ни друзей, ни коллег. Только она, священник, могильщики да тихий ветер, перебиравший листья на деревьях. Когда гроб опустили в землю и первые комья глины глухо застучали по крышке, Марина заплакала.
Она плакала долго, навзрыд, не стесняясь чужих людей, и слёзы эти были сразу обо всём. Об Игоре, которого она, оказывается, совсем не знала. Об Алле, которую она никогда не видела, но чья судьба разорвала ей сердце. Об Ольге, которая могла бы жить и блистать, но выбрала месть и погибла. И о себе самой — сорокапятилетней женщине, которая двадцать лет строила иллюзию счастливого брака, а теперь осталась одна-одинёшенька.
Спустя пару дней, наплакавшись и намучившись, Марина всё-таки решилась. В голове у неё всё это время крутились последние слова Ольги: «Маша у бабы Вари. На Окружной, дом семь, квартира двенадцать. Заберите её. Она ни в чём не виновата». И она понимала, что не сможет просто забыть эти слова. Не сможет сделать вид, что ничего не слышала. Маленькая девочка, дочь Игоря и Аллы, где-то там, в чужом доме, ждала неизвестно чего. И Марина должна была хотя бы узнать, что с ней.
Она села в машину и поехала на Окружную. Дорога заняла минут сорок — это был старый спальный район на другом конце города, застроенный ещё в советские времена. Серые панельные девятиэтажки, облупившиеся скамейки у подъездов, чахлые тополя вдоль тротуаров. Район был не из богатых, но и не трущобы — обычная рабочая окраина, где живут простые люди, тянут лямку и мечтают о лучшей жизни.
Дом семь нашёлся сразу. Обычная девятиэтажка с давно не крашенными панелями и старым домофоном, который, на удивление, работал. Марина набрала двенадцатую квартиру и стала ждать. В динамике что-то затрещало, потом женский голос — старческий, с характерной одышкой — спросил:
— Кто там? Чего надо?
— Меня зовут Марина, — сказала она, стараясь говорить мягко и спокойно. — Я подруга Аллы Астаховой. Покойной Аллы. Можно мне войти? Я хотела бы поговорить.
Домофон замолчал, и на несколько секунд повисла тишина. Потом дверь запищала, и Марина вошла в подъезд. Пахло сыростью и кошками. На стенах — облупившаяся краска и какие-то детские каракули углём. Лифт, конечно, не работал, так что пришлось подниматься пешком на четвёртый этаж. На лестничной площадке её уже ждала старуха — та самая баба Варя, о которой говорила Ольга.
Было бабе Варе лет шестьдесят восемь, но выглядела она старше. Грузная, с расплывшейся фигурой и отёкшими ногами, обутыми в стоптанные войлочные тапочки, она стояла в дверях, опираясь на косяк, и смотрела на Марину с настороженным любопытством. Лицо у неё было простое, морщинистое, но глаза — живые, цепкие, умные.
— Здравствуйте, — сказала Марина, чуть запыхавшись после подъёма. — Это я… насчёт Аллы Астаховой.
— Проходи, — кивнула баба Варя и посторонилась, пропуская гостью в квартиру. — Подруга, говоришь? А чего ж я тебя ни разу не видела? Алла-то мне почти как дочка была, всех её подруг знаю…