— Мы давно не виделись, — сказала Марина, проходя в тесную прихожую. — Я из другого города. А когда узнала, что Алла умерла, решила приехать и узнать... узнать, что с её дочкой. С Машей.
Баба Варя, услышав имя девочки, вдруг всхлипнула и прижала к лицу край передника.
— Ох, горе-то какое! — запричитала она. — Аллочка-то наша, золотце, да разве ж можно так! Руки на себя наложить! Это ж какое отчаяние должно быть у человека, чтобы на такое пойти! И Машеньку сиротой оставить! Господи, прости меня грешную, но я этому под..нку, полюбовнику еёному, век не прощу! Довёл девку до могилы, ирод проклятый!
Марина вздрогнула при этих словах. «Под..нок». «Ир..д проклятый». Это о её муже. О человеке, с которым она прожила двадцать лет и которого, оказывается, совсем не знала.
— Вы проходите, проходите на кухню, — спохватилась баба Варя, вытирая глаза. — Чаю попьём. Я сейчас.
Квартира у бабы Вари была маленькая, но уютная. Старенькая мебель, кружевные салфетки на полках, фотографии в рамочках на стенах. Всё чистенько, прибрано, видно, что хозяйка за домом следит, несмотря на больные ноги и возраст. На кухне пахло свежей сдобой — кажется, баба Варя пекла пироги. Марина села на предложенный табурет и огляделась. На подоконнике стояли горшки с разнообразными цветами, на холодильнике висели магнитики с видами каких-то южных городов, а на стене тикали старые ходики.
Баба Варя включила электрический чайник, достала из шкафчика вазочку с баранками и банку вишнёвого варенья, потом тяжело опустилась на стул напротив Марины и вздохнула.
— Нету Машеньки, — сказала она, и голос её снова дрогнул. — Забрали её. Службы опеки сразу после похорон приехали и забрали. Говорят, положено. Ребёнок без родителей остался, должны в приют определить, пока опеку не оформят. Я им и так и сяк — мол, я соседка, я девочку с рождения знаю, оставьте у меня, — а они ни в какую. Закон, говорят. Вот ведь как, закон! А то, что ребёнку и так горе, что у неё мать на глазах погибла, — это им без разницы!
Марина похолодела. В приюте. Четырёхлетняя девочка, дочь Игоря, круглая сирота, сейчас в детском доме. В том самом, где когда-то росли Алла и Ольга.
— В каком приюте? — быстро спросила она. — Я бы хотела проведать её. Можно ведь проведать?
— Можно-то можно, — кивнула баба Варя, но тут же добавила: — Только ты, это, не пугайся. Мы уже всё решаем. Я сына своего, Алёшу, упросила, чтобы он опеку над Машенькой оформил. Он у меня хороший, добрый, никогда не откажет. Сказал: «Раз надо, мама, значит, надо». И уже поехал в приют, документы подаёт. Мы же к Маше с самого рождения привыкли, нянчили её, ещё когда Алла жива была. Алла-то работала допоздна, а я с Машенькой сидела, гуляла, кормила. Она мне как внучка. Родная.
Марина слушала, и внутри у неё что-то теплело. Выходит, не одна она переживала за судьбу девочки. Выходит, есть на свете и добрые люди, которым не всё равно. И Алла, получается, была не такой уж одинокой — у неё были баба Варя и её сын.
— Расскажите мне про вашего сына, — попросила Марина.
Баба Варя просияла. Видно было, что о сыне она может говорить бесконечно.
— Алексей, — с гордостью произнесла она. — Хороший человек, но одинокий. Не женат он у меня. Всю жизнь любит одну женщину, а она замужем за другим. Влюбился в неё ещё в молодости, когда в институте строительном учился, и как с ума сошёл. Так до сих пор и мается. Женщины у него были, куда без этого, но не женился ни на ком. Не может другую полюбить — и всё тут. Я ему говорю: «Алёша, ну сколько можно, жизнь-то проходит!» А он только рукой машет. Такой вот характер. Верный. Если полюбил — то навсегда.
Марина слушала и чувствовала странное волнение. Институт. Молодость. Мужчина, который всю жизнь любит одну женщину. Что-то в этом было смутно знакомое, но она пока не могла ухватить мысль за хвост.
— Работает он реставратором, — продолжала баба Варя, разливая по чашкам крепкий, душистый чай. — По старым зданиям специалист. Часто ездит по командировкам, иногда надолго. Но если Машеньку забрать из приюта, то он намерен работу в родном городе искать, подрабатывать удалённо, чтобы заниматься воспитанием девочки. Потому что я-то уже не бегунок — ноги больные, возраст. Шестьдесят восемь лет, это тебе не шутки. За малышкой набегаешься — попробуй поймай её. Так что Алёша всё понимает.
В этот момент в прихожей хлопнула входная дверь, и баба Варя встрепенулась.
— О! А вот и они! Лёгок на помине!
Марина повернулась и замерла.
В кухню вошёл высокий, статный мужчина в простой клетчатой рубашке и джинсах. На вид ему было около сорока пяти — сорока семи, может, чуть больше. Широкие плечи, спокойное, мужественное лицо, тронутое лёгкой небритостью, и глаза — серые, глубокие, с какой-то затаённой грустью. А на руках у него сидела маленькая, темноволосая девочка в голубом платьице, с огромными, как у отца, серыми глазищами.
Алексей и Марина узнали друг друга мгновенно.
— Марина? — выдохнул он, застыв на пороге. — Марина Сорокина?
— Алексей? — она вскочила с табурета, не веря своим глазам. — Варов? Ты? Это ты?
Маленькая Маша, почувствовав напряжение взрослых, насупилась и покрепче ухватилась за шею Алексея. Баба Варя переводила удивлённый взгляд с сына на гостью и обратно.
— Так вы знакомы? — ахнула она. — Вот ведь дела-то какие!
Знакомы. Ещё как знакомы. Марина смотрела на Алексея и не могла прийти в себя от изумления. Они учились в одном институте, на одном факультете, только на разных курсах. Алексей дружил с Игорем — они были в одной компании, вместе готовились к экзаменам, вместе гоняли в футбол на институтском стадионе. А потом, на третьем курсе, Алексей вдруг признался Марине в любви.
Это было неловко, трогательно и очень по-юношески — он мялся, краснел, запинался, а она стояла и не знала, куда деваться. Потому что уже тогда любила Игоря. И она сказала Алексею правду. А он выслушал, кивнул, сказал: «Я понимаю. Я просто хотел, чтобы ты знала», — и отошёл в сторону.
Не навязывался, не пытался бороться, не строил козней. Просто исчез. После их свадьбы с Игорем он вдруг собрал вещи и уехал в Москву. Сказал, что нашёл интересную работу. И пропал. Связь оборвалась, общие друзья разъехались кто куда, и со временем Марина почти забыла о нём.
А теперь он стоял перед ней, живой и настояший, с дочкой Игоря на руках, и смотрел на неё тем самым взглядом, который она помнила столько лет.
— Господи, — прошептала Марина. — Сколько же лет прошло со дня нашей последней встречи?
— Двадцать три года, — ответил Алексей, и голос его дрогнул. — Двадцать три года, Марина.
Маша, которой надоело быть в центре непонятного взрослого волнения, вдруг громко заявила:
— Дядя Лёша, я кушать хочу! Бабушка пирожки пекла, я чую!
И это детское заявление разрядило обстановку. Все рассмеялись — нервно, но искренне. Баба Варя засуетилась, доставая пирожки, Алексей усадил Машу за стол, а Марина смотрела на них и чувствовала, как в груди что-то медленно отпускает. Как будто тугая пружина, сжатая до предела, начала потихоньку разжиматься.
Вечером они пошли в ресторан. Баба Варя, мудрая женщина, вызвалась посидеть с Машей, а Алексею сказала: «Иди, Алёша. Вам есть о чём поговорить. Двадцать три года — это не шутка». И они пошли.
Ресторан Марина выбрала небольшой, уютный, на набережной. Открытая веранда, плетёные кресла, свечи на столах и море внизу, чёрное и бархатное, с лунной дорожкой посередине. Они сели за столик у самого парапета, заказали вина и рыбу на гриле, и некоторое время просто молчали, глядя на море и привыкая друг к другу заново.
— Расскажи, как ты жила все эти годы, — попросил наконец Алексей.
И Марина начала рассказывать. Сначала осторожно, потом всё более откровенно. Про то, как они с Игорем начинали с нуля. Про найденный клад и про то, как он изменил их жизнь. Про бизнес, который она тянула на себе последние десять лет. Про детей, которых у них так и не случилось. Про Игоря — его лень, его себялюбие, его вечные отговорки. А потом — про Аллу. Про Ольгу. Про аварию. Про всё то, что открылось ей за последние недели.
Алексей слушал молча, не перебивая. Когда она закончила, он долго смотрел на море, а потом сказал:
— Я не хочу говорить плохо о мёртвых. Но Игорь... он всегда был таким. Ещё в институте. Он был моим другом, и я его любил как друга. Но я знал, что он эгоист. Знал и закрывал на это глаза. А когда он женился на тебе, я... я не мог больше притворяться. Видеть вас вместе было выше моих сил. Поэтому я уехал.
— Ты всё ещё?.. — начала Марина и запнулась.
— Да, — просто ответил Алексей. — Всё ещё. Я пробовал забыть тебя, Марина. Честно пробовал. Другие женщины, работа, путешествия. Не помогло. Когда любишь один раз и на всю жизнь, с этим ничего не поделаешь.
Марина опустила глаза. Она не знала, что ответить. Внутри боролись два чувства. Одно — страх. Страх снова поверить, снова открыться, снова довериться мужчине после того, что сделал Игорь. А второе — что-то новое, тёплое, робкое, как первый весенний цветок, пробивающийся сквозь остатки снега. Надежда?
— Я не знаю, что теперь делать, — честно сказала она. — Моя жизнь... она как карточный домик. Всё рухнуло. Бизнес остался, но и он мне теперь не в радость. Для кого всё это? Для чего?
— Для себя, — ответил Алексей. — Для тех, кому ты нужна. А ты нужна, Марина. Очень нужна. Может быть, ты сама ещё этого не понимаешь.
Они просидели в ресторане до закрытия. Говорили о студенческих годах, о смешных случаях на лекциях, о преподавателях, о том, как изменился город за двадцать лет. Алексей рассказывал о своей работе реставратора — как он восстанавливал старинные усадьбы, как однажды нашёл под слоем штукатурки уникальные фрески восемнадцатого века, как работал в Новгороде и в Пскове. Марина слушала заворожённо — в его рассказах было столько жизни, столько страсти к своему делу, что она невольно заражалась его энтузиазмом.
— Знаешь, — сказала она вдруг, — у меня есть одно здание. Старый пансионат советской эпохи. Я его купила под восстановление, но никак не найду хорошего реставратора. Там на фасаде лепка полуразрушенная, и внутри мозаика на стенах. Говорят, это какой-то известный художник делал в тридцатых годах… до войны. Ты бы не мог посмотреть?
Алексей загорелся сразу.
— Конечно, посмотрю! Ты покажи мне его. Я как раз ищу проекты здесь, в городе. Не хочу больше мотаться по командировкам. Маше нужен дом. Нормальный, стабильный дом.
Так всё и закрутилось.
В ближайшее воскресенье Марина пригласила Алексея, Машу и бабу Варю к себе. Она приготовила обед — сама, своими руками, впервые за много лет. Тётя Таня, которая уже вернулась из Воронежа и была введена в курс последних событий, суетилась на кухне, помогая советами и время от времени всплёскивая руками: «Да что ж вы, Марина Николаевна, рыбу-то пересушили! Дайте-ка я сама!», но Марина только отмахивалась. Ей хотелось сделать хоть что-то самой. Для этих людей, которые вдруг стали такими важными.
После обеда они катались на яхте. Марина арендовала небольшую прогулочную яхту, и они вышли в море всей компанией. Маша, которая никогда раньше не была на яхте, визжала от восторга, тыкала пальчиком в чаек и кричала: «Смотрите, смотрите, птички! Они за нами летят!» Баба Варя, укутанная в тёплый плед, сидела на палубе, подставив лицо солёному ветру, и улыбалась. Алексей стоял у штурвала, помогая капитану, а Марина смотрела на них и чувствовала, как в груди разливается странное, забытое тепло. Счастье? Да, наверное, это оно и было.
Маша оказалась чудесным ребёнком. Смышлёная, весёлая, ласковая, она мгновенно расположила к себе Марину. Они вместе кормили чаек хлебом, вместе рассматривали ракушки на пляже, вместе собирали букет из полевых цветов. И в какой-то момент Марина поймала себя на мысли, что думает об этой девочке как о родной. Как о той дочке, которой у неё никогда не было.
— Ты знаешь, кто я? — спросила она однажды у Маши, когда они сидели на веранде и ели мороженое.
Маша серьёзно посмотрела на неё своими огромными серыми глазищами.
— Ты тётя Марина, — сказала она. — Ты хорошая. Дядя Лёша говорит, что ты самая хорошая женщина на свете.
Марина рассмеялась и обняла девочку. Алексей, который стоял в дверях, отвернулся, пряча улыбку.
Алексей взялся за реставрацию старого пансионата и с головой ушёл в работу. Он пропадал на объекте целыми днями, изучал архивы, консультировался с историками, восстанавливал старые чертежи. Марина часто приезжала к нему, и они вместе обходили здание, обсуждая планы. Постепенно эти встречи стали для неё чем-то большим, чем просто деловые переговоры.
Марина ловила себя на том, что ждёт их с нетерпением, что ей нравится смотреть, как Алексей работает, как он увлечённо рассказывает о дорических колоннах и барочной лепнине, как у него горят глаза.
Они начали общаться всё ближе, всё теплее. Подружились заново — но это была уже не та дружба, что в институте. Нет, что-то изменилось. Алексей стал незаменимым человеком в жизни Марины — тем, кому она могла позвонить в любой момент, с кем могла поделиться всем, что было на душе. И однажды, поздним вечером, когда они сидели на веранде, глядя на закатное море, Алексей взял её за руку и сказал:
— Марина, я знаю, что ты ещё не готова. И я не тороплю тебя. Но я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя. Любил тогда, люблю сейчас. И буду любить всегда. Если ты когда-нибудь решишься... я жду.
Марина не ответила. Она просто положила голову ему на плечо и закрыла глаза. И впервые за долгое время ей было спокойно.
Они поженились через год. Свадьба была скромной — только свои. Баба Варя плакала от счастья, тётя Таня испекла огромный пирог с яблоками и корицей, а Маша в белом платьице и с корзинкой цветов была главной принцессой церемонии. А ещё через год Марина и Алексей решили усыновить двух братьев-двойняшек, которым было по шесть месяцев. Марина увидела их фотографии в базе данных и потеряла покой. Два маленьких, одинаковых, как две капли воды, мальчугана смотрели на неё с экрана, и она поняла: это её дети. Её сыновья.
Алексей поддержал её сразу. Он вообще всегда её поддерживал — тихо, надёжно, без лишних слов. И когда они впервые взяли малышей на руки, Марина вдруг ясно осознала: вот оно, счастье. Не иллюзия, не мираж, не красивая картинка для посторонних глаз. А настоящее, живое, тёплое счастье, которое можно обнять, прижать к груди и никогда не отпускать.
Она поняла, что до встречи с Алексеем в общем-то и не знала, что это такое. Всё, что она считала счастьем раньше, — успешный бизнес, богатый дом, статус жены состоятельного мужчины — было лишь иллюзией. Декорацией, за которой скрывалась пустота.
А теперь у неё были Алексей, Маша, двое малышей, баба Варя и тётя Таня, которые стали одной большой семьёй. И море, которое всё так же мерно билось о берег, как и двадцать с лишним лет назад, когда они, будучи студентами, сидели в компании на берегу и мечтали о том, какими они станут двадцать пять лет спустя.