Они прошли в заднюю часть дома, где находилась постирочная и комната для прислуги. Там, стоя на коленях и склонив голову над грудой чистого белья, которое она сортировала, сидела девушка. Увидев вошедших, она резко вскочила и замерла, вытянувшись в струнку. Марина чуть прищурилась, оценивая. Тётя Таня была права.
Вид у девицы был, мягко говоря, нелепый. Форменное платье болталось на худых плечах, делая её похожей на подростка, донашивающего одежду за старшей сестрой. Светлые, почти льняные волосы были коротко, неровно острижены и торчали во все стороны, будто она попала под дождь и забыла причесаться. Нос действительно был крупноват, с заметной горбинкой, а на худом, бледном лице ярко выделялись огромные, какие-то испуганные светло-серые глаза.
«Чучело», — про себя усмехнулась Марина, но тут же себя одёрнула. Ей-то какое дело до модельной внешности горничной?
— Здравствуйте, — тихо, почти шёпотом, произнесла девушка и тут же покраснела до корней своих растрёпанных волос. — Я это... Ольга. Астахова. Из Земляникино. Ой, я ж это уже говорила...
— Здравствуй, Ольга, — спокойно ответила Марина, проходя и присаживаясь на край стула. — Меня зовут Марина Николаевна. Я хозяйка. Что умеешь? Кем работала?
Девушка мяла в руках край полотенца и, кажется, готова была сквозь землю провалиться.
— Да я всё умею по дому-то... — забормотала она. — Стирать там, убираться, за скотиной ходить умею. В огороде тоже... Готовлю простенько, но могу. Тётенька Таня говорит, научит по-господски. Я ж быстрая, я схватываю всё на лету. Вы только не гоните меня, пожалуйста. Мне работа вот как нужна. Я не ленивая, я старательная. И мне тут... у вас... больно хорошо. Словно в сказку попала.
Марина слушала эту сбивчивую речь и понимала, что тётя Таня в своей характеристике была абсолютно точна. Девчонка не просто деревенская, она из глухой, забытой богом деревни. Говор характерный, окающий, фразы простые, без затей.
— Ладно, Ольга, — прервала она её поток извинений. — Не тараторь. У нас дом большой, работы много. Будешь во всём слушаться Татьяну Ивановну. Она — твой главный начальник.
— Поняла, Марина Николаевна! — глаза у Ольги засияли, и она чуть было опять не кинулась на колени, но вовремя сдержалась и только смешно поклонилась, тряхнув своими вихрами. — Я вам так благодарна! Век не забуду вашей доброты!
Марина ничего не ответила, только кивнула и вышла. Ей хотелось скорее принять душ и упасть на кровать, чтобы мгновенно уснуть. Больше ни на что сил не оставалось.
Утро вторника началось для Марины с приятного осознания, что в доме снова порядок. Она спустилась в столовую чуть позже обычного, благо первая встреча была назначена на одиннадцать. Игорь, против обыкновения, уже сидел за столом, листая страницы телефона. Одет он был в лёгкий домашний кашемировый свитер, свежевыбрит, от него приятно пахло дорогим парфюмом.
— О, доброе утро, дорогая, — муж оторвал взгляд от журнала и улыбнулся. — Прекрасно выглядишь. Выспалась?
— Представь себе, — Марина села напротив и развернула салфетку. — У нас новая горничная. Татьяна Ивановна её вчера взяла. Шустрая девчонка, дом уже вылизала.
— Да ну? — Игорь усмехнулся и снова уткнулся в журнал. — И где ж этот уникальный экспонат? Давай показывай. Интересно, кого наша тетя Таня одобрила.
В этот момент дверь кухни отворилась, и в столовую вошла Ольга. Вид у неё был всё ещё нелепый, хоть она и постаралась пригладить свои вихры водой. Она, низко опустив голову, несла большое блюдо. Шла медленно, боясь споткнуться. Подойдя к столу, она так же молча и предельно аккуратно поставила блюдо в центр.
— Вот, Игорь, познакомьтесь, это Ольга, — представила девушку Марина, подкладывая себе в тарелку салат.
Ольга, услышав, что обращаются к хозяину, резко вскинула голову. На миг их взгляды с Игорем встретились. В его серых глазах мелькнуло что-то... или Марине показалось? Мгновение — и в его взгляде уже плескалась откровенная брезгливая насмешка.
— Здрасьте, — пискнула Ольга и тут же снова уставилась в пол, теребя передник.
— Здравствуй, — процедил Игорь сквозь зубы.
Ольга, чувствуя себя лишней и неловкой, быстро закивала каким-то своим мыслям и ретировалась обратно на кухню. Дверь за ней тихо закрылась.
Игорь проводил её взглядом, полным нескрываемого отвращения, и, убедившись, что девушка ушла, брезгливо поморщился. Он взял вилку, поковырял омлет и отложил прибор в сторону.
— Марин, ты серьезно? — его голос звучал капризно, как у обиженного ребёнка. — Ну и чучело. Ты посимпатичнее никого не могла найти? Эта «красавица» мне весь аппетит испортила.
— Игорь, прекрати, — Марина вытерла губы салфеткой. — Девочка работящая, тётя Таня её нахваливает. А на внешность мне наплевать. Зато в доме чистота.
— Чистота-то чистотой, — продолжал бубнить Игорь, всё ещё с кислой миной разглядывая свою тарелку, словно там могла оказаться лягушка. — Но можно же было найти кого-то... нейтрального. А это ходячее недоразумение. Смотреть тошно.
— Значит, не смотри, — отрезала Марина, принимаясь за омлет. Есть хотелось зверски. — Её работа — за кулисами. Гладить, стирать, драить полы.
Игорь ничего не ответил. Он молча отодвинул тарелку, поднялся, взял свою чашку с кофе и отошёл к окну. Стоял и смотрел на море, мерно бьющееся о берег. Спина его в дорогом свитере выражала вселенскую скорбь и непонятость.
«Какой артист, — подумала Марина беззлобно, с каким-то почти материнским умилением. — Двадцать лет назад я бы кинулась ему угождать, уволила бы девчонку в тот же день и искала бы силиконовую блондинку с лицом ангела, лишь бы Игорек был доволен. А сейчас... да какая разница? Полы блестят, бельё чистое. Остальное приложится».
******
Дни шли своим чередом. Марина уже привыкла к новой горничной. Ольга оказалась и впрямь находкой — тихая, незаметная, старательная. Она тенью мелькала по дому, успевая переделать кучу дел, и никогда никому не мешала. Марина, поглощённая бизнесом, теперь вообще забыла о том, что такое домашние хлопоты. В доме всё блестело, пахло свежестью и выпечкой, а на столе каждый вечер, к её возвращению, стоял лёгкий ужин, заботливо накрытый салфеткой. Чего ещё желать?
Носила Ольга форму с белым передником, которую им наконец-то сшили по её меркам. Форма сидела ладно, скрывая худобу девушки, делая её какой-то более основательной, что ли. Даже её старомодные платья, которые Марина поначалу воспринимала как личное оскорбление хорошему вкусу, теперь не раздражали — Ольга перестала их носить, полностью перейдя на форменную одежду. И слава богу.
Поскольку стояло лето и форменное платье Ольги было с коротким рукавом, то Марина однажды за завтраком, когда девушка потянулась через стол, чтобы убрать пустую тарелку Игоря, вдруг заметила на её предплечьях тёмные пятна. Синяки. Здоровенные, багрово-жёлтые, явно не первой свежести, а поверх них — новые, лиловые. Марина, которая как раз допивала кофе, замерла с чашкой в руке. Она привыкла держать всё под контролем, и подобные вещи просто так мимо её внимания не проходили.
— Ольга, — окликнула она горничную, когда та уже собралась уходить на кухню. — Что это у тебя с руками?
Девушка замерла на месте, будто наткнулась на невидимую стену. Плечи её сжались, голова опустилась, и она инстинктивно попыталась натянуть короткий рукав пониже, чтобы прикрыть предплечья. Бесполезно — рукав был слишком коротким.
— Это я так... нечаянно... — пробормотала она, не поднимая глаз.
— Нечаянно? — Марина приподняла бровь. — Синяки такие нечаянно не появляются. Что случилось? Тебя кто-то бьёт?
Вопрос повис в воздухе. Игорь, который до этого увлечённо читал что-то в телефоне, на секунду поднял взгляд на жену, потом на горничную, хмыкнул что-то неразборчивое и снова уткнулся в экран. Ему не было дела до синяков какой-то там прислуги.
Ольга же стояла, теребя край передника, и видно было, что она готова провалиться сквозь землю. Молчание затягивалось, и Марина уже хотела повторить вопрос, как вдруг девушка еле слышно выдавила из себя:
— Батя пьяный прикладывается.
И тут же покраснела — густо, до самых корней своих светлых волос. Было видно, что признание далось ей с огромным трудом, что она стыдится этого, стыдится своей жизни, своей семьи, самой себя.
Марина ничего больше не сказала. Только кивнула и отпустила девушку на кухню. Но осадок остался. Выходит, не так проста жизнь этой тихой, запуганной девочки, какой казалась на первый взгляд.
После завтрака Марина зашла на кухню. Тётя Таня с утра пораньше уехала на рынок — ей нужно было закупить свежей зелени, овощей и какой-то особенной рыбы, которую привозят только по вторникам. Так что на кухне хозяйничала одна Ольга. Она стояла у раковины и чистила картошку, ловко орудуя ножом. Увидев хозяйку, девушка вздрогнула.
— Не бойся, — Марина присела на табурет у кухонного стола и жестом предложила Ольге сесть напротив. — Давай поговорим. Я хочу узнать о тебе побольше. Всё-таки ты теперь живёшь в моём доме, а я о тебе почти ничего не знаю.
Ольга нерешительно опустилась на табурету, продолжая теребить в руках кухонное полотенце. Видно было, что разговор даётся ей непросто.
— Расскажи мне о своей семье. О родителях. Что у тебя вообще за жизнь была до того, как ты к нам попала?
Марина говорила спокойно, без давления, и это, кажется, немного помогло Ольге расслабиться. Сначала она отвечала односложно, потом, видя, что хозяйка слушает внимательно и без осуждения, разговорилась.
— Мамка у меня четыре года как померла, — начала она, и голос её дрогнул. — Сердце у ей было слабое, а пила она... ну, вы, наверно, знаете, Татьяна Ивановна говорила. Она не со зла пила, а от жизни такой. От безысходности. Батя у меня... он и раньше был не подарок, а как мамка померла, так и вовсе с катушек слетел. Женился второй раз на бабе такой же, как сам, — пьющей. Светлана Петровна, мачеха моя. И понеслась у них жизнь весёлая.
Она замолчала на секунду, собираясь с духом.
— Они пьют почти каждый день. А как напьются — мне достаётся по полной. Мачеха говорит, что я нахлебница и что меня кормить надо, а отец... ну, он просто злой становится, когда пьяный. Вот и прикладывается. Не со зла, может, а просто рука тяжёлая. А им же что? Я для них пустое место. Лишь бы деньги приносила.
Марина слушала, и внутри у неё закипало глухое возмущение. Она, женщина деловая и жёсткая, повидавшая в бизнесе всякое, всё же не могла понять одного: как можно так обращаться с собственным ребёнком?
— Деньги? — переспросила она. — Они что, отбирают у тебя зарплату?
— А то, — Ольга горько усмехнулась. — До копейки. Я как получила у вас аванс в прошлый раз, так до дому дойти не успела — батя уже караулил у калитки. Говорит: «Гони деньги, а то хуже будет». Я ему: «Бать, мне ж самой надо, одежду купить, обувку», а он своё: «Ты и так сойдёшь, а нам на бутылку не хватает». И ведь не поспоришь — он здоровый мужик, а я что? Щепка.
Она замолчала, а потом добавила, уже совсем тихо:
— Они ещё издеваются по-всякому. Днём-то я у вас на работе, а огород кто обрабатывать будет? Так они меня по ночам заставляют. Специально не впускают в дом, пока я огород не полью. А воды в доме нет, колонка сломалась. Так я с речки вёдрами таскаю. Под светом фонаря, ночью, как каторжная. И пока весь огород не полью — не впускают. Хоть замерзай на крыльце.
У Марины от этих слов перехватило дыхание. Она представила себе эту картину: глухая деревня, ночь, одинокий фонарь качается на ветру, и худенькая девчонка с тяжёлыми вёдрами бегает от речки к огороду, а из дома доносится пьяный хохот. Это же не жизнь, это каторга какая-то.
— Ольга, — сказала она, и голос её прозвучал жёстче, чем ей самой хотелось, — ты что же, так и будешь это терпеть? Почему ты не уйдёшь от них?
— А куда я пойду? — Ольга подняла на неё свои огромные, полные слёз глаза. — У меня ж никого больше нет. Сестра была, Алла, старшая, так и та... нету её больше. Одна я. А им я всё равно дочь. Какие бы ни были, а родные. Куда ж я от них?
Марина покачала головой. Она не понимала этой деревенской покорности, этой готовности терпеть побои и унижения только потому, что «родные». В её мире всё было иначе: если тебя не устраивает ситуация — ты её меняешь. Но сейчас перед ней сидела не деловая партнёрша, а запуганная, забитая девочка, которую с детства приучили, что она никто и звать её никак.
— Вот что, — решительно сказала Марина. — Я тебе предлагаю переехать к нам. У нас дом большой, гостевая комната пустует. Будешь жить здесь постоянно, на полном пансионе. И зарплату свою будешь тратить на себя, а не на пьяного отца. Что скажешь?
Она ожидала благодарности, радости, может быть, даже слёз облегчения. Но Ольга вдруг вся сжалась и отчаянно замотала головой.
— Что вы, Марина Николаевна, что вы! Я не привыкла в хоромах жить. Я ж деревенская, простая, я и не умею по-господски-то. У вас вон какие комнаты, мебель дорогая, ковры... Я боюсь, я чего-нибудь испорчу или сломаю. Можно я... можно я лучше в кладовке возле кухни? Там тепло и места много. И мне привычнее. Я ж всю жизнь в тесноте.
Марина удивлённо посмотрела на неё. Нет, эта девушка определённо была странной. Вместо того чтобы радоваться, она отказывается от хорошей комнаты и просится в кладовку. Но, с другой стороны, какая разница? Если ей так удобнее, если ей так спокойнее — пусть живёт в кладовке.
— Ну, если тебе так удобнее, то ладно, — согласилась Марина. — Кладовка так кладовка. Скажешь Татьяне Ивановне, она тебе поможет там всё обустроить. Матрас там есть, постельное бельё дадим, шкафчик какой-нибудь. Располагайся.
— Спасибо вам! — Ольга вскочила с табурета и чуть ли не в пояс поклонилась. — Век за вас молиться буду, Марина Николаевна! Вы такая добрая, такая... — она запнулась, не в силах подобрать слова.
— Ладно, ладно, — отмахнулась Марина и поднялась. — Иди работай. И не благодари, а делай своё дело хорошо…