Марина стала наставницей в программе «Старшие сёстры», когда ей исполнилось тридцать пять. Не от избытка душевных сил, а скорее от их горького застоя. Она чувствовала себя запертой в собственной благополучной жизни, как золотая рыбка в красивом аквариуме. Работа – реставрация лепнины и фресок в старых московских особняках – приносила радость, но радость эта была одинокой, ни с кем не разделённой. Брак с однокурсником распался давно, детей не случилось.
Мать её считала, что «нереализованный материнский инстинкт» – миф, выдуманный психологами.
– Это всё давление общества, – говорила она. – Мне постоянно твердили, что я пожалею, если не рожу. И что? Родила тебя в сорок два, порушив всё своё здоровье, а счастливой это меня не сделало. Ты уж меня извини, что я так говорю: я тебя люблю, но материнство – не моя стезя. Да и не твоя тоже.
Сама Марина так не думала. Время от времени её накрывало приступами беспредметной нежности, от которой некуда было деться: стоило увидеть на улице карапуза в коляске, как Марина сразу примеряла его на себя, представляла, как возила бы его в коляске и купала по вечерам в ванночке с жёлтыми уточками.
Она научилась сублимировать это в работу: под её руками оживали гипсовые розетки и амуры, но это было, конечно, лишь слабым утешением. Марина даже думала о том, чтобы усыновить ребёнка, но тут мать встала в позу:
– Ни за что! – говорила она. – Я генетик, знаю, о чём говорю.
Спорить с мамой Марина не привыкла. И тогда решила стать наставницей – услышала про эту программу в одной передаче.
В центре сопровождения ей показали несколько анкет. Марина откладывала одну за другой, пока не увидела Дашу.
Даша смотрела с фотографии строго и выжидающе. У неё было лицо рано повзрослевшей девочки: бледное, с тонкими чертами, которые могли бы показаться аристократическими, если бы не печать какой-то заученной настороженности.
Психолог сказала:
– Она способная, но закрытая. Ей очень не хватает индивидуального внимания.
Первые встречи были похожи на танец на расстоянии. Марина приезжала в детский дом по субботам. Они гуляли в соседнем сквере. Даша говорила мало, но не попрошайничала и не пыталась понравиться, как Марина ожидала. Девочка словно приглядывалась: настоящее ли, надолго ли?
Однажды Марина достала из сумки термос с чаем и бутерброды с сыром. Даша взяла бутерброд, повертела в руках и вдруг сказала:
– У вас бутерброд по-настоящему пахнет.
– А как же ещё он может пахнуть? – удивилась Марина.
– Никак, – пожала плечами Даша. – Обычно ничем не пахнет.
Это был первый прорыв – крошечная брешь в стене, когда Даша поделилась с ней чем-то личным.
Организация работала по принципу «не дарим подарки – дарим опыт». И Марина начала дарить Даше свой мир. Она приносила в детский дом книги по искусству, и они подолгу рассматривали репродукции. Даша, казалось, не дышала, когда Марина рассказывала, как смывает вековую грязь с фрески, как спустя много часов работы проступает глаз – живой и ясный, глядящий на тебя сквозь столетия. Однажды она взяла Дашу в свою мастерскую. Девочка трогала куски лепнины, и пальцы у неё дрожали.
– Я тоже так хочу, – прошептала она.
Марина тогда почувствовала острый укол счастья – тот самый, которого не было уже много лет.
Через полтора года Марина оформила гостевой режим. Даша приезжала к ней в двухкомнатную квартиру в старом доме у Чистых прудов. Они вместе готовили пасту, смотрели фильмы. Даша расцвела. Она стала улыбчивой, разговорчивой, даже дерзкой, но в меру. Заместитель директора по воспитательной работе говорила Марине:
– Вы совершили чудо. Мы и не знали, что Даша такая умница!
Марина отмахивалась, но в глубине души ликовала. Ей казалось, что она нашла ключ к этой сложной душе, что её любовь и терпение творят то же, что её руки творят с гипсовыми ангелами, – возвращают к жизни.
И тут произошло то, что разделило жизнь на «до» и «после». Мать ушла быстро, от инсульта, и Марина, к своему ужасу, почувствовала не только горе, но и странное освобождение: та бы никогда не позволила взять в дом детдомовского ребёнка. Теперь препятствий не было. Даше было тринадцать, когда Марина сказала, что хочет оформить опеку, что они теперь будут жить вместе. Даша заплакала. Она обняла Марину за шею и прошептала:
– Я так ждала. Я думала, ты меня не заберёшь.
Это была минута абсолютного, немыслимого счастья.
Переезд состоялся в августе. И почти сразу началось то, к чему Марина была совершенно не готова.
Сначала это были мелочи. Даша не убиралась за собой, огрызалась в ответ на просьбы. Марина списывала это на адаптацию. Но дальше – хуже. Даша стала воровать. Не деньги – драгоценности и безделушки: старинную серебряную ложку, оставшуюся от бабушки, кулон из горного хрусталя, подаренный давним другом. Марина находила пропажи в Дашиных вещах, пыталась говорить. Даша сначала врала, глядя ясными глазами, потом замкнулась. А потом впервые назвала Марину не по имени, а так, как называла её про себя: «Фея».
– Что ты понимаешь, Фея? Ты думаешь, если ты меня из грязи вытащила, я тебе благодарной собачкой буду? Хвостиком вилять?
Марина оторопела. Ей казалось, что эти полтора года идиллии были правдой, а теперь она видит какую-то совсем другую, чужую и жестокую девочку, которую внезапно подменили. Но Марина помнила тренинги, разговоры с психологами и надеялась, что это просто адаптация.
– Она проверяет границы, – говорила куратор. – Проверяет, не откажетесь ли вы от неё, когда увидите, какая она настоящая. Даша боится, что вы её предадите. Все взрослые в её жизни её предавали.
Марина кивала. И решила подождать. Но Даша будто задалась целью ранить Марину в самое сердце: она нашла её самое уязвимое место – любовь к искусству. Однажды Марина взяла домой на выходные небольшой гипсовый слепок – копию головы ангела, жемчужно-белую, тончайшей работы. В понедельник нужно было отдавать заказчику. Утром она обнаружила ангела на полу, расколотого на три части. Даша сказала, что «просто проходила мимо».
Марина впервые сорвалась. Кричала на Дашу, чуть не плакала. Даша смотрела на неё с холодным, почти научным интересом. А потом сказала тихо:
– Ты этого ангела больше меня любишь!
Марина поняла, что это не просто подростковая агрессия. Это была месть. За что? За то, что Марина – не её настоящая мать? За то, что та, настоящая, пила, била, а потом бросила?
Два года они жили как в осаждённой крепости. Даша то замыкалась, и они не разговаривали неделями, то вдруг становилась прежней, ласковой, просила научить её готовить лимонный пирог, и Марина, растаяв, соглашалась. А на следующий день девочка говорила: «Ты мне не мать».
Марина боялась. Не физически, хотя один раз Даша в истерике швырнула в неё книгой и попала в плечо – долго потом не сходил синяк. Марина боялась другого: что её терпение иссякнет. Что этот запас, который казался бездонным, вдруг кончится, и она скажет: «Всё, хватит. Ты едешь обратно в детский дом». И станет такой же, как все остальные в Дашиной жизни.
Спасла её служба сопровождения, куда они перевелись после бесполезных консультаций в районной опеке. Татьяна Львовна пришла к ним домой. Даша демонстративно ушла в свою комнату и включила музыку. Татьяна Львовна не стала её трогать. Она попросила чаю, они сели на кухне и разговаривали. Марина рассказывала про мать, про свой неудачный брак и единственную радость в жизни – свою работу. Татьяна Львовна выслушала её и сказала:
– Вы с ней похожи. С Дашей, я имею в виду.
– Чем? – горько усмехнулась Марина.
– Она тоже реставратор. Но если вы восстанавливаете предметы старины, то она пытается восстановить собственную жизнь. Да, может, её способ детский, не самый умный, но другого она не знает. Вы для неё – образец для подражания. Она хочет стать вами, но не знает как. И злится из-за этого.
Потом Татьяна Львовна пошла к Даше. Они говорили за закрытой дверью больше часа. О чём – Марина так и не узнала. Но после этого ухода Даша вышла из комнаты, села напротив Марины и сказала:
– Она говорит, что ты не обязана меня терпеть. Что ты можешь отказаться в любой момент и вернуть меня. Но не сделаешь этого. Почему?
Марина молчала. Ей хотелось заплакать от усталости и от того, что этот ребёнок даже сейчас, в тринадцать лет, проверяет, не выгонят ли её завтра.
– Правда, – сказала она. – Я могу. Но я не хочу. Потому что я выбрала тебя и взяла за тебя ответственность.
Она помолчала и добавила:
– А ещё потому, что я люблю тебя.
И это была правда. Марина и правда её любила, хотя эта любовь была замешана на боли.
После того дня Даша перестала портить вещи, но и ласки не проявляла. Они жили как соседки по коммунальной квартире, изредка обмениваясь дежурными фразами. Иногда, впрочем, прорывалось что-то живое. Даша могла вдруг спросить:
– Почему ты не вышла замуж во второй раз?
– Не встретила своего человека, – отвечала Марина. – Не видела смысла выходить за кого попало. И потом: с моей работой сложно уделять достаточно времени отношениям. А над любыми отношениями нужно работать. Я выбрала призвание, а не поиск любви.
– Ага. Фея-одиночка, получается, – усмехалась Даша.
К семнадцати годам Даша расцвела и внешне, и внутренне. В школе её хвалили, не сомневались, что она лучше всех сдаст ЕГЭ. Она готовилась поступать в Строгановку, где училась и сама Марина. Виду Марина не показывала, но чувствовала, как внутри что-то тихо, робко распускается. Гордость. Это была гордость.
Заявление на поступление Даша подала сама. Сама ходила на консультации, сама готовилась к экзаменам. Марина так боялась, что Даша не поступит на бюджет, но Даша поступила. Когда они пошли праздновать это событие, Даша сказала:
– Знаешь, я тогда думала, что ты меня выгонишь из-за того ангела, которого я разбила. А ты взяла и склеила его. Я потом ночью ходила, смотрела на швы. Думала, что я – вот такой же склеенный уродец.
– Ты не уродец, – тихо сказала Марина.
– И ты не фея, – ответила Даша и вдруг добавила: – Ты моя мама.
И вдруг заплакала. Впервые за все эти годы – не истерично, не со злостью, а так, как плачут дети, которые наконец поверили, что их не бросят. Марина не двигалась. Она боялась спугнуть этот момент, это слово, произнесённое нечаянно, вырвавшееся помимо воли. Она смотрела на Дашины вздрагивающие плечи и понимала: теперь всё будет иначе. Теперь у неё на самом деле есть дочь. Почти взрослая, упрямая, талантливая. Такая же, какой всегда была она сама.