Двадцать первого ноября 1846 года в Лондоне выдалось по-настоящему промозглым, а густой угольный смог осел на кирпичные стены типографии Эдварда Ллойда на Солсбери-сквер. У дверей печатни, переминаясь с ноги на ногу в стоптанных башмаках, толпились десятки чумазых мальчишек-подмастерьев, посыльных и фабричных рабочих. В их грязных ладонях были зажаты медные монеты, заработанные изнурительным трудом на ткацких станках. Как только тяжелые дубовые двери распахнулись, толпа хлынула внутрь, требуя свежий выпуск тонкой восьмистраничной брошюры на самой дешевой бумаге из древесной массы. На обложке красовалась грубая гравюра. Неизвестный художник изобразил зловещего брадобрея с занесенной над горлом клиента опасной бритвой. Эти мальчишки только что купили новый эпизод «Жемчужной нити» об убийце Суини Тодде. К вечеру эти страницы будут зачитаны до дыр в тускло освещенных пабах, переданы из рук в руки и окончательно рассыплются в труху.
В учебниках истории литературы девятнадцатый век навсегда останется эпохой изящных кожаных переплетов, философских исканий Толстого, тонкой иронии Диккенса и салонных интриг Бальзака. Однако реальная литературная кровь той эпохи пульсировала совершенно по иным артериям. Пока аристократия дискутировала о судьбах родины в светских гостиных, на грязных улицах европейских столиц и пыльных проселочных дорогах империи рождалась мощная индустрия массового чтения. Академическая элита презирала подобные жанры, запрещала их и отказывалась считать искусством. Книги стоили сущие копейки, издавались миллионными тиражами и сводили с ума целые поколения читателей. Они сформировали современную поп-культуру задолго до появления кинематографа и интернета.
Ужасы за один пенни: как Лондон пристрастился к дешевой макулатуре
В викторианской Англии чтение долгое время оставалось привилегией людей обеспеченных. Классический роман в твердом переплете стоил колоссальных денег, а популярные серийные выпуски произведений того же Чарльза Диккенса обходились покупателю в один шиллинг (двенадцать пенсов) за выпуск. Для юного фабричного рабочего с недельным заработком в пять-шесть шиллингов такая роскошь была недоступна. Ситуацию переломил стремительный технологический скачок. Появление паровых цилиндрических печатных прессов Фридриха Кёнига и удешевление производства бумаги из древесной целлюлозы позволили предприимчивым дельцам обрушить цены. В продажу хлынули «пенни-дредфул» (penny dreadful), известные среди рабочих как «ужасы за один пенни». За минимальную монету читатель получал восемь страниц убористого текста в две колонки. Повествование могло оборваться на самом интересном месте прямо на полуслове, вынуждая человека покупать следующий выпуск.
Издатель Эдвард Ллойд быстро стал одним из пионеров этого безжалостного, но невероятно прибыльного бизнеса. Свою карьеру он начинал с примитивного воровства идей. Ллойд нанимал безвестных литераторов для создания вольных продолжений или переделок хитов. Эти авторы в кратчайшие сроки печатали чудовищные по качеству клоны вроде «Оливера Твисса» или «Никеласа Никельбери». Вскоре издатель осознал потребность рабочего класса в чистом адреналине вместо сложных моральных дилемм. В печать потоком пошли истории о кровожадных пиратах, мстительных призраках и благородных разбойниках вроде Дика Турпина. Тексты буквально сочились жестокостью. Из-за обилия мрачных подробностей в ранние годы этот формат носил еще более красноречивое название «пенни-бладс» (копеечная кровь). К шестидесятым годам девятнадцатого века еженедельные тиражи таких брошюр перевалили за миллион экземпляров, а типографии плодили по двадцать-тридцать конкурирующих серий одновременно.
Феноменальный успех Суини Тодда объяснялся глубоким пониманием социальных страхов того времени. Демонический парикмахер с Флит-стрит и его сообщница миссис Ловетт, выпекающая пирожки из мяса убитых клиентов, пугали публику до дрожи. Анонимные авторы «Жемчужной нити» гениально нащупали главный нерв эпохи Промышленной революции (историки до сих пор спорят, стоял ли за этим текстом Джеймс Малкольм Раймер или Томас Пекетт Прест). Миллионы вчерашних крестьян стекались в Лондон. В мегаполисе царила пугающая анонимность. Люди больше не знали, кто выращивает их пшеницу и кто рубит мясо для их обеда. Газеты того времени регулярно публиковали разгромные отчеты доктора Артура Хассалла о тотальной фальсификации продуктов. Расследования показывали массовое подмешивание квасцов в хлеб для отбеливания и полную антисанитарию в дешевых мясных лавках. Медицинский журнал The Lancet бил тревогу еженедельно. Страх быть отравленным или съеденным заживо бездушной городской машиной материализовался в образе брадобрея-убийцы. Викторианские моралисты рвали на себе волосы и требовали запретить «пенни-дредфул» из-за роста подростковой преступности. Процесс, тем не менее, был необратим. Дешевая печать сделала британский рабочий класс одной из самых читающих страт в мире. К 1871 году грамотность среди мужчин достигла восьмидесяти одного процента.
Подвал, где рождались миллионы: золотая эра французского фельетона
Пока британцы утопали в готических кошмарах, по другую сторону Ла-Манша разворачивался собственный газетный бум. Этот процесс навсегда изменил законы журналистики. В 1836 году французский издатель Эмиль де Жирарден запустил газету La Presse, совершив дерзкий экономический маневр. В то время подписка на ежедневное издание стоила около восьмидесяти франков в год. Масштаб цен выглядел удручающе. Квалифицированный парижский рабочий трудился до седьмого пота, чтобы заработать за этот же год пятьсот франков. Газеты оставались уделом исключительно буржуазии. Жирарден разрубил этот узел одним решением. Он снизил цену подписки ровно вдвое. Образовавшуюся финансовую дыру издатель планировал закрывать за счет невиданного ранее объема коммерческой рекламы. План опирался на одно ключевое условие. Ему требовалась огромная, постоянно растущая и фанатично преданная аудитория.
Редакторы придумали способ заставить французов каждое утро бежать за свежим номером. Они отдали под публикацию остросюжетной художественной прозы нижнюю треть газетной полосы, получившую в народе название «подвал» (rez-de-chaussée). Именно этот формат стал известен как «роман-фельетон». Настоящий триумф новой формы случился в 1842 году. На страницах Journal des débats начали выходить «Парижские тайны» Эжена Сю. Читатели получили монументальную эпопею, растянувшуюся на девяносто выпусков и более тысячи страниц. Главный герой, загадочный принц Родольф, переодевался в простолюдина и спускался в самые смрадные клоаки парижского дна. Там он восстанавливал справедливость, спасал падших женщин и наказывал порочных нотариусов.
Публикация «Парижских тайн» вызвала небывалый ажиотаж национального масштаба. Тиражи газеты взлетели в несколько раз. Возле типографий выстраивались огромные очереди. Подписчики подкупали почтальонов для получения номера на час раньше соседей. В рабочих кварталах неграмотные ремесленники скидывались по несколько су на найм чтеца, чтобы поскорее узнать о спасении юной Певуньи. Граница между вымыслом и реальностью стерлась окончательно. Эжен Сю получал мешки писем от читателей. Бедняки умоляли его вымышленного героя о финансовой помощи. Одновременно с этим аристократы всерьез обсуждали предложенные в романе проекты социальных реформ.
Гонорары в индустрии романа-фельетона достигли астрономических высот. Последующие контракты гарантировали Эжену Сю невероятные сто тысяч франков в год. На такую сумму парижский рабочий должен был бы непрерывно трудиться двести лет. Конкуренция среди изданий породила настоящую фабрику текстов. Александр Дюма-отец со своим соавтором Огюстом Маке работал на износ. Писатели получали по три франка за каждую строку текста. Подобная оплата труда спровоцировала знаменитую моду на очень короткие, односложные диалоги из нескольких отрывистых реплик подряд. Литературные критики вроде Сент-Бёва брезгливо морщились, называя романы-фельетоны индустриальной штамповкой и гибелью чистого искусства. В реальности этот презираемый эстетами «подвал» научил Францию читать каждый день, превратив литературу из элитарного развлечения в повседневную потребность нации.
«Глупый милорд» и Никольская улица: чем зачитывалась крестьянская Россия
Российская империя шла своим путем. Городской пролетариат здесь оставался малочисленным, а ежедневная пресса находилась под жесткой регламентацией цензуры. Впрочем, потребность в эскапизме и ярких эмоциях жила и в русской глубинке. Вдали от столичных салонов с их обсуждениями Пушкина и Лермонтова по раскисшим осенним трактам брели коробейники-офени. В их тяжелых коробах, наряду с лентами, свистульками и иголками, лежали лубочные книжки. Эти тонкие издания печатались на дешевой серой бумаге и украшались аляповатыми картинками. Стоили они считанные копейки и расходились по деревням и уездным городкам невиданными для большой литературы тиражами.
Абсолютным монархом русского лубка был Матвей Комаров. Бывший крепостной, служивший домоуправителем в Москве, он тонко чувствовал запросы простого читателя. В 1782 году Комаров выпустил «Повесть о приключениях английского милорда Георга и о бранденбургской маркграфине Фредерике Луизе». Комаров смешал рыцарский роман, арабские сказки и авантюрный сюжет в совершенно безумный по меркам высокой прозы коктейль. Английские лорды, венецианские принцессы, турецкий плен, магические перстни и роковые клятвы обрушивались на голову русского крестьянина или мелкого купца. Книга дарила человеку билет в недосягаемый, сияющий мир. На протяжении всего девятнадцатого века «Милорд Георг» переиздавался десятки раз огромными тиражами. Издатели лишь слегка модернизировали орфографию.
Центром этого теневого книжного мира стала Никольская улица в Москве с ее многочисленными лубочными типографиями. Производство было поставлено на конвейер. Тексты не имели постоянного авторства в современном понимании. Они искажались, дописывались издателями, обрастали новыми нелепыми подробностями. Интеллигенция приходила от подобного чтива в ярость. Николай Некрасов в поэме «Кому на Руси жить хорошо» с горечью написал знаменитые строки. В них звучал риторический вопрос о том, когда крестьянин перестанет покупать портреты Блюхера или сказки о глупом милорде, а понесет с базара Белинского и Гоголя. Крестьянин упорно игнорировал социальную сатиру Гоголя при возвращении с ярмарки. После каторжной работы в поле, неурожаев и произвола начальства человеку не нужна была суровая правда жизни. Ему требовался сияющий милорд Георг, спасающий принцессу на золотом корабле. Позже, в конце столетия, легендарный книгоиздатель Иван Сытин доведет эту систему до абсолюта. Он начнет печатать лубочные сказки и календари миллионными тиражами и окончательно монополизирует умы простого народа.
Эти жанры не исчезли бесследно. Ужасы за пенни, романы-фельетоны и лубочные сказки просто сменили форму. Они мутировали в бесконечные телевизионные сериалы, криминальные подкасты, комиксы и бульварные детективы в мягких обложках. Элитарная критика всегда будет свысока смотреть на массовую культуру. При этом академическое сообщество часто забывает о том, что именно эти простые, незамысловатые истории делают людей по-настоящему читающими. Как вы думаете, какие еще исторические форматы развлечений прошлого кажутся вам незаслуженно забытыми?