НАЧАЛО РАССКАЗА:
Выглянув в большое окно вестибюля, чтобы ещё раз убедиться, что с его ласточкой всё в полном порядке, Матвей уже совсем было собрался войти в лифт, как вдруг произошло нечто из ряда вон выходящее. Его окликнул сам глава компании Сазонов Пётр Андреевич. В офисных кабинетах шефа иногда побаивались, но Матвей по своему рангу был так далёк от него, что несказанно удивился про себя: «Что же я такого натворил, что меня зовёт сам великий и ужасный?» — как любя его сотрудники за глаза называли. Далее всё было ещё более необычно. Сазонов отвёл Матвея в сторону, протянул ему бумажку с адресом.
— Это координаты моего дома, — сказал он. — Жду вас сегодня вечером у себя. Нам надо серьёзно поговорить.
У Матвея от такого приглашения глаза полезли на лоб, но Пётр Андреевич уже отошёл от него и словно растворился в толпе у лифта, которая послушно расступилась перед высоким начальством. Секунда — и двери лифта за ним закрылись, а Матвей остался стоять в полном недоумении, сжимая в руке бумажку с незнакомым адресом.
По указанному адресу сотрудник фирмы «Сазонов и компания» прибыл в точно назначенное время. Дверь ему открыл сам хозяин квартиры и тут же провёл в свой кабинет, усадил напротив большого стола в удобное мягкое кресло. Вопрос Матвею задал совершенно неожиданный:
— Не могли бы вы рассказать мне о своей семье, в частности о своих родителях?
В это время в дверь кабинета тихо постучали, и Матвей обернулся на звук. В проёме показалась молодая блондинка, которая смущённо спросила:
— Папа, нам накрывать стол к ужину? Твой гость к нам тоже присоединится?
Матвей знал, что у шефа пятеро взрослых детей: четыре сына и дочь, и все они так или иначе участвуют в семейном бизнесе. Один из сыновей Сазонова даже был его непосредственным начальником в службе логистики. Но эту девушку он раньше никогда не встречал. Такую особу, похожую на принцессу из красивой сказки, он бы обязательно запомнил, в этом не могло быть сомнений.
Старший Сазонов тем временем довольно резко ответил дочери:
— Екатерина, ты что, не видишь, что я занят? Когда подойдёт время садиться за стол, я скажу о своём решении по этому поводу. А сейчас оставь нас, пожалуйста.
«Он реально суров и крут, — подумал про себя Матвей. — Не хотел бы я, чтобы мой отец так разговаривал со мной при посторонних людях». Ему вдруг расхотелось совсем вести с Сазоновым беседу дальше, и он дерзко спросил его:
— Я могу узнать, чем вызвано ваше любопытство по поводу моих родителей? Я не привык обсуждать их с малознакомыми мне людьми, знаете ли.
Если бы Матвей только знал, что подумал в этот самый момент Пётр Андреевич! А в голове того кометой пронеслась мысль: «Да он не только внешне на меня молодого похож — этот парень. Характер — один в один, такая же порода. Непонятно пока только одно. Почему тест показал такую большую степень родства с этим молодым человеком? Я-то думал, что это мой отец, любивший женский пол, где-то след после себя оставил, что Матвей — потомок какой-то интрижки отца с одной из его любовниц. Но в лаборатории мне прямо сказали: "Такой процент родства бывает только в том случае, если его отец — я сам". Надо было и тест на отцовство сделать, а не только тест на возможное родство. Совсем я запутался с этим. Позже я обязательно задам вопрос своей жене, что это за сюрпризы она мне преподносит».
Сазонов немного сбавил обороты в своей речи, примирительно сказал Матвею:
— Увидев вас случайно в компании, я стал подозревать, что мы с вами родственники. Такое, знаете ли, в жизни иногда случается. Я поручил своей службе безопасности раздобыть ваш биоматериал, не посвящая вас в это. Это было несложно. Вы часто бываете в нашем тренажёрном зале, где у вас есть свой личный шкафчик.
Сказать, что у Матвея, мягко говоря, отвисла челюсть от услышанного — это не сказать ничего. Он никогда не был хамом, скорее имел интеллигентный, спокойный нрав, а теперь на него вообще напала какая-то узда словесности. И единственное, что он смог сделать — это почти нечленораздельно прошептать:
— Это розыгрыш какой-то... Вы проводите надо мной какой-то эксперимент.
В этот момент в дверь кабинета опять робко постучали. Не дождавшись разрешения, в комнату вошла Галина Ивановна. Она посмотрела на мужа долгим, внимательным взглядом, полным боли и отчаяния, а потом громко, так, чтобы все слышали, произнесла:
— Петя, не мучай нашего гостя. Матвей — твой собственный родной сын. Я поменяла его в младенчестве на Катю в роддоме и больше ничего не знала о его судьбе. Но жизнь распорядилась иначе. Ты узнал правду, и я не хочу больше молчать об этом. Слишком долго мне было очень и очень больно.
Сначала Пётр Андреевич подумал, что его жена бредит, зачем-то наговаривает на себя несусветную чушь, но она смотрела ему прямо в глаза и, кажется, больше не собиралась никуда прятаться от свалившихся на них обстоятельств. Он был поражён до глубины души таким вероломством супруги и впал в состояние настоящего бешенства, закричал так, что стены, казалось, задрожали:
— Вон из моего дома обе: ты и моя дочь! Знать вас больше не хочу! Как ты могла так со мной поступить, Галя? Я тебя ненавижу! Ты сломала мою душу, даже не подумав о последствиях. Ты же знала, как дорого для меня всё, что связано с воспоминаниями о моей сестре! Подсунула мне малышку, так похожую на мою сестричку внешне, заставила меня её любить, дарить ей своё сердце, растить как родную. Нет тебе прощения! Вам с Екатериной лучше уйти.
На крик отца в кабинет сбежались остальные. Братья Екатерины и Виктор, её муж. Все наперебой стали расспрашивать, что здесь вообще происходит, и старший Сазонов сказал жестокую, ужасную вещь, от которой у присутствующих кровь застыла в жилах:
— Настоящей колбасе положено быть только из натурального сырья. И в настоящей семье имеют право существовать только те, в ком нет чужеродных добавок. Я не знаю, кто такая Екатерина, кем были и есть её настоящие родители, а посему не желаю видеть ни её, ни свою жену в нашем семейном мире.
В кабинете внезапно стало так тихо, что если бы сюда случайно наведалась шальная муха, было бы слышно, как она жужжит. Сазонов весь покрылся красными пятнами, не ведал, что говорил. Это был тот самый случай, который в народе называют состоянием аффекта. Человеческий опыт подсказывает: в такой момент всегда лучше всем разойтись по углам, успокоиться, не закрывать страницы прошлых лет на жёсткий хромированный замок.
Братья Екатерины были растеряны, не понимали, чью сторону им принять. Ещё не успели осознать, что сиюминутно происходит, но нутром уже чуяли: их жизнь на глазах меняется, и никто не знает, к чему это приведёт.
Всё время молча наблюдавший за происходящим Матвей внезапно заговорил. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь:
— Я не знаю совсем своего отца. Он бросил нас с матерью через несколько месяцев после моего рождения, но я не позволю вам говорить что-то обидное в адрес моей мамы Людмилы. Она сражалась за меня до последнего, чтобы жил не хуже других, чтобы всё у меня было как у людей. Теперь я понимаю причину её частых слёз. Обнимет меня, прижмёт к себе и плачет, приговаривает сквозь рыдания: «Я всё сделала правильно. Я не ошиблась. Бог мне судья». Я тогда не понимал, за что она себя всё время корит, и однажды это не выдержало её сердце. Простуда была поначалу невинной, а потом переросла в нечто большее. Мне было двенадцать, когда оторвавшийся при сильном кашле тромб закупорил её лёгочную артерию. Она задохнулась быстро, почти не мучилась. А меня на следующий день после её похорон органы опеки забрали в детский дом. У меня остались о ней самые светлые воспоминания: как она пела мне колыбельную перед сном голосом, похожим на серебристый колокольчик; как перешивала мне шорты из своей тёплой юбки, когда я мёрз в садике; как катала меня на санках по снегу, а потом мы лепили с ней снеговика, и она отдала для его носа последнюю морковку, что была в доме. Я никому не позволю говорить о моей матери что-то плохое. Она была и ушла из этой жизни достойным человеком, пусть и не самым успешным и богатым.
Матвей резко встал, сделал несколько шагов в сторону Галины Ивановны и Екатерины. Сказал просто, без пафоса:
— Я жду вас внизу и с удовольствием распахну для вас дверь своего дома, приглашу в моё скромное жилище. Я очень хорошо знаю, что такое боль и одиночество.
Екатерина стала озираться на мужа в поисках поддержки, и тут произошло ещё одно невиданное событие. Виктор медленно обошёл стол, прошёл за спину Сазонова, так и сидящего молча в своём кресле-троне, и заявил, глядя куда-то в сторону:
— Катя, тебе лучше уйти вместе с Галиной Ивановной. Я женился на дочке своего шефа Петра Андреевича, но ты не она, и дальше нам с тобой не по пути.
Братья Екатерины попытались было возмутиться, что-то сказать о том, что торопиться с действиями никому не стоит, что надо во всём спокойно разобраться, что Екатерина им родной человек, что родителям надо ещё поговорить, прежде чем применять столь радикальные меры. Колбасный король их не слушал. Он слишком любил всё настоящее, натуральное и не смог понять и принять поступок жены. Только Матвею Пётр Андреевич сказал, уже тише:
— С тобой мы ещё вернёмся к этому разговору. Я должен подумать.
Матвей пристально посмотрел на Сазонова и ответил ему твёрдо:
— Я все выводы о людях делаю сразу, и вот что я вам скажу. Мне не по дороге с таким отцом, и я рад, что хотя бы познакомился с родной матерью. Остальное расставит по своим местам время.
Смерив взглядом с ног до головы Виктора, Матвей добавил:
— А ты, я смотрю, жиденький на расправу. За одну минуту отказался от любимой женщины, как только для неё запахло жареным. У нас в детдоме с такими персонажами разговор был короткий. Учили уму-разуму. Но я об тебя и руки свои марать не стану. Слишком уж ты ничтожен. Мы сейчас с Катей заедем к вам домой за её вещами, а ты сиди здесь, выслуживайся перед начальством. Только смотри, честь свою не потеряй совсем окончательно.
Словно и впрямь как у себя дома, Матвей сопроводил Галину Ивановну в гардеробную.
— Собирайте вещи спокойно, не спешите. Возьмите с собой только самое необходимое. За остальным приедем сюда в другой раз, когда скажете.
А ещё он нашёл слова и для своих предполагаемых братьев, которые стояли в растерянности.
— А вы, парни, уж не обессудьте, что наше знакомство произошло таким странным образом. Не прощаюсь. Уверен, что жизнь нас ещё столкнёт, да ещё и не раз.
Женщины и Матвей действительно собрались и уехали. Сазонов и не подумал их останавливать. Он метался по своему кабинету, словно загнанный зверь в клетке, и твердил только одно, как заведённый:
— Не прощу её. Никогда не прощу. Растоптала всё, что мне было так дорого.
Матвей привычным движением закрыл дверцу со стороны водительского сиденья и обошёл свою машину сзади. Улыбнулся краешком губ. Давно ещё в детском доме он научился всем этим приметам, в которые так верила их неповторимая Зоя Николаевна. Они, шутя, прозвали её Всехняя мама. Новые маленькие жители специального учреждения позже станут звать её Всехняя бабушка. Так вот, директор их детского дома утверждала, что обходить свой автомобиль всегда надо только сзади. По принципу: не переходи дорогу железному другу — это плохая примета. Пока это правило работало на сто процентов, и он не собирался его нарушать.
Матвей привёз к себе домой свою родную мать и Екатерину и не хотел признаваться себе, что ему страшно. Он уже так давно не жил ни с кем вместе. Одинокий, если и не волк, то пёс, привыкший, что никто не зовёт его в свою стаю. Новости о том, что он родной сын Сазоновых, естественно, выбили его из колеи. Но в детдоме и не такое бывало. Он давно уже привык держать удары и не прятаться за чужие спины, если надо взять на себя ответственность. Когда после института служил в армии, его даже «невозмутимым железным дровосеком» прозвали. После того как на учениях его товарищ сильно поранил ногу и не смог идти дальше со всеми, а служивые потрусили по заданному маршруту, подчиняясь законам марш-броска, Матвей нёс товарища на себе целых семь километров. Когда потом похвалили на построении, был так спокоен, словно ничего особенного не случилось, что ребята сразу присвоили ему прозвище из сказки «Волшебник Изумрудного города».
Отогнав воспоминания, Матвей достал из багажника сумки с личными вещами своих гостей и опять подумал: «Да что же это такое? Родная мать — не гость, она часть меня. И это Катя. Кто она мне, если попытаться обозначить нити нашего родства?» Галина Ивановна и Екатерина тоже были как не в себе. Всё делали по инерции, механически. Екатерина, конечно, в самых страшных своих думах предполагала, что может стать чужой в своей семье. Она столько видела мелодрам, сериалов, где дети, узнав, что они не родные, начинали протестовать, а приёмные родители их успокаивали, уверяли, что совсем неважно, у кого ребёнок родился, главное, с кем он жил и кто его много лет воспитывал. Выходит, что в реальной жизни всё по-другому. Про себя она точно могла сказать: протестовать не собирается, попытается привыкнуть к новой реальности, обязательно ещё расспросит Матвея о своей матери Людмиле. Ей было отрадно, что её родила достойная, душевная женщина, и она не станет её осуждать за то, что та смогла вот так, за любовь и деньги, отдать родного ребёнка в совсем незнакомые руки. Всё это было слишком сложно и неоднозначно.
Екатерина оглядела квартиру Матвея, в которую они попали таким вот невероятным способом, и нашла её очень уютной. Здесь, конечно, чувствовалось, что это холостяцкая берлога, но была она очень милой, обжитой. Её пронзила горькая мысль: «Неужели я так ошиблась в Викторе? И никакой его любви ко мне не было. Он женился на дочке богача Сазонова, а не на обыкновенной простой Кате. Вот это открытие!» Екатерина толком не смогла понять, что она сейчас чувствует. Вот вроде бы любила Виктора, с радостью вышла за него замуж, ведь он так красиво за ней ухаживал, говорил такие правильные слова. Ей вспомнились некоторые детали, которым она ранее не придавала никакого значения. Как Виктор любил ходить в гости к её родителям, как лебезил в такие моменты перед тестем, как гордился собой, когда тот обеспечил ему более престижную должность в компании, как посмеивался над коллегами, коим в жизни меньше повезло, как любовно ходил по квартире, которую Сазоновы подарили дочери на свадьбу, и ничуть не смутился, когда на юбилее двадцати пяти лет Пётр Андреевич вручил ему ключи от нового жилья. Екатерина теперь трезво осознала: вся любовь Виктора к ней была фарсом, ложью, хорошо разыгранной игрой. Как хорошо, что её мечта родить ребёнка ими ещё не была осуществлена.
Она подумала о Матвее. Сиротой малыш в некотором роде становится, даже если его родители просто расходятся, живут отдельно и пусть даже иногда встречаются по выходным. Она сама росла в такой неге любви, что даже не могла себе представить, что такое узнать реалии жизни в специализированном детском учреждении. Екатерина горько усмехнулась своим мыслям: «Зато теперь, дорогая, ты сполна узнаешь, что такое оказаться у разбитого семейного корыта. Смогут ли теперь её так называемые родители оставаться вместе, помирятся ли?»
Галина Ивановна испытывала смешанные, противоречивые чувства. Ей было бесконечно жалко Екатерину. Она любила дочь и, на самом деле, не делила её на «свою родную» и «чужую». Боялась вот только пока, как раньше, беззаботно обнимать Екатерину. Страшилась, что та её никогда не поймёт и не простит. Все трое уселись ужинать молчаливо, почти не разговаривая. Галина Ивановна привычным взором оглядела содержимое холодильника и уже прикинула, что завтра надо будет купить для готовки что-то более основательное, чем бутерброды. Екатерина исподтишка наблюдала, как ловко Матвей управляется с кусочками батона, пытаясь сделать к их столу хотя бы гренки к колбасе. Катя горько усмехнулась: и снова везде колбаса сазоновская, натуральная, без лишних пищевых добавок.
Екатерина оглядела просторную кухню и подумала, что у Матвея всё пространство обустроено очень эргономично, хоть это и нерабочие помещения. А ещё ей стоит подумать о том, чтобы сменить работу. Она больше не хочет работать в компании Сазоновых. Чем бы ни обернулись сегодняшние события, не сможет трудиться рядом с Виктором, который её, по сути, предал при первой же шероховатости в их семье. То, что выяснилось про Екатерину, ведь даже и нельзя назвать её грехом или оплошностью. Просто выкрутасы судьбы, в которых она точно не виновата.
Продолжение: