Пакет он поставил у крыльца всего на минуту.
Ну как на минуту. Василий Иванович всегда так говорил, когда забывал что-нибудь во дворе, а потом находил через полдня под дождем. Но в этот раз пакет был не с тряпьем и не с железяками для сарая, а с продуктами из "Пятерочки", батон, молоко, рис, курица в лотке, яблоки, две пачки творога и шоколадка, которую он купил сам не зная зачем.
Внуков рядом не было уже давно, а привычка брать сладкое осталась. Человек вообще странная штука: детей из дома жизнь увела, Анны Петровны не стало, а рука в магазине все равно тянется к шоколадке у кассы. Будто кто-то маленький сейчас прибежит, сунет нос в пакет и скажет:
"Дед, а мне?"
Василий Иванович открыл калитку, протащил пакет до крыльца, поставил возле лавки и вспомнил, что почтовый ящик так и болтается на одном шурупе. Ветер второй день гонял по улице мокрые листья, ящик стучал о столбик так, будто в нем сидела вредная соседка и ложкой по кастрюле била.
— Сейчас я тебя, голубчик, приструню, — пробурчал Василий Иванович и пошел в сарай за отверткой.
Когда Василий Иванович вышел обратно, пакет по дорожке к калитке тащила девчонка.
Не подросток даже толком, а девочка лет десяти-одиннадцати в куртке, из которой она будто уже выросла. Пакет был тяжелый, ручки впивались ей в пальцы, она дергала его рывками, как будто тащила упрямого гуся.
Василий Иванович сначала даже не понял. Стоял с отверткой в руке и смотрел, как чужой ребенок среди бела дня утаскивает его продукты.
— Эй! — сказал он.
Девочка вздрогнула так, что пакет упал на мокрую землю. Батон выглянул из верхнего края.
Она обернулась. Лицо белое, глаза огромные. Испуганные. Такие бывают у детей, которых застали не за шалостью, а за бедой.
— Ты чего это? — спросил Василий Иванович уже строже, чем хотел.
Девочка молчала.
— Я спрашиваю, чего пакет тащишь?
Она посмотрела на калитку, потом на него, потом на пакет. Видно было, что бежать хочется, но ноги не слушаются.
— Я... — сказала она и осеклась.
— Что "я"? Я тоже я. Пакет мой.
Сказал он глупо, даже сам услышал. Вроде сердиться надо было. Продукты нынче не с неба падают, пенсия не купеческая, да и кто знает, что за дети пошли. Но девочка стояла так, будто ее сейчас не за пакет будут ругать, а из жизни вычеркивать.
На улице валялись мокрые листья, заборы потемнели от дождя, из водостока капало.
— Ты чья будешь? — спросил Василий Иванович.
Девочка молчала.
— Немая, что ли?
— Нет.
— Тогда отвечай. Имя есть?
— Яна.
— Яна, значит. А фамилия?
Она сжала губы.
— Фамилия тоже есть, — сказал Василий Иванович. — Не поверишь, у всех есть. Даже у нашего почтальона, хотя он письма вечно не туда приносит.
Шутка вышла кривоватая, но девочка чуть моргнула, будто не ожидала, что ее не ударят словом сразу.
— Ты есть хотела? — спросил он.
Она опустила глаза.
Вот тут Василий Иванович почувствовал, как раздражение у него внутри сдулось, словно старый мяч. Осталась только тяжесть. Неприятная такая, под ребрами.
— Понятно, — сказал он. — Значит, не колбасу для компании стащить решила.
— Я не стащила, — тихо сказала Яна.
— А что ты делала? Пакет на экскурсию повела?
Девочка вдруг вскинула голову. В глазах мелькнуло что-то злое, обиженное, живое.
— Я хотела вернуть потом.
— Продукты?
— Деньги.
— Когда разбогатеешь?
Она снова замолчала. И у Василия Ивановича противно кольнуло в груди: зачем он язвит? Перед ним ребенок. Голодающий, судя по виду. А он тут языком чешет не ко времени.
— Ладно, — сказал он. — Пакет поднимай.
Яна отшатнулась.
— Я не буду больше.
— Я сказал, поднимай. Понесем в дом.
— В какой дом?
— В мой. Руки у тебя красные, как свекла. Замерзла вся. И есть хочешь. На крыльце воспитывать тебя не буду, соседка увидит, потом полпоселка будет знать.
Яна смотрела недоверчиво.
— Иди, — сказал он уже мягче. — Не укушу. Зубы не те.
Она подняла батон, отряхнула рукавом. Пакет взяла обеими руками. Василий Иванович хотел было забрать, но она вцепилась так, будто это был не пакет, а последняя возможность.
— Ну неси сама, раз доверяешь только своим пальцам, — пробормотал он.
Кухня у него была маленькая, но чистая, с тем стариковским порядком, который держится уже не для гостей, а для памяти. Герань на подоконнике еще жила, а часы с кукушкой молчали уже два года. Василий Иванович все собирался починить, но каждый раз думал: кому она куковать будет?
Яна остановилась у порога и не снимала ботинки.
— Проходи, — сказал он. — Полы не царские. Сам натопчешь, сам вытрешь, так у меня заведено.
— Мне нельзя, — сказала она.
— Чего нельзя?
— Не знаю.
Ответ был такой, что у Василия Ивановича внутри опять шевельнулась тревога.
— Снимай ботинки, — сказал он. — Носки мокрые?
Яна молча кивнула.
— Вот же ж. Сейчас тапки дам. Только не смейся, они с помпонами. Жена покупала, говорила: Вася, тебе надо что-то веселое. А я в них как директор цирка на больничном.
Он достал из кладовки тапки. Яна на помпоны не засмеялась.
Василий Иванович поставил чайник, достал тарелку, нарезал батон. Суп надо разогреть, поэтому он открыл банку тушенки, которую держал на всякий случай.
— Суп будешь? — спросил он.
— У вас есть?
— У меня, милая, даже лавровый лист есть. Вопрос, есть ли у меня терпение ждать, пока картошка сварится. Поэтому сначала чай, хлеб и тушенка. Потом суп.
Он налил ей сладкого чая и придвинул тарелку с хлебом. Яна села на край стула, будто стул мог передумать и сбросить ее. Руки держала на коленях.
— Ешь.
Она не двигалась.
— Что опять?
— А вы потом полицию вызовете?
Василий Иванович вздохнул и сел напротив.
— Если бы хотел вызвать, уже вызвал бы. Телефон у меня не для красоты, хотя внук говорит, что мой аппарат только мамонтов пугать годится.
— Вы не знаете, кто такие мамонты?
— Почему не знаю? Я с некоторыми в очереди за пенсией стою.
На этот раз уголок ее губ дернулся.
— Ешь, Яна. А потом поговорим.
Она взяла кусок хлеба и сначала откусила номного. Потом еще. Потом будто забыла, что надо стесняться. Ела быстро, почти без звука, но с такой жадной сосредоточенностью, что Василий Иванович отвернулся к плите.
Он занялся супом. Пока тот закипал, в кухне стало теплее, и вечер за окном будто отступил от стекла. Яна доела хлеб, потом вдруг остановилась.
— Можно я это с собой заберу?
— Хлеб?
— Немного.
— Для кого?
Она напряглась.
— Для себя.
— Себя ты уже кормишь. Для кого еще?
Яна молчала. Василий Иванович не торопил.
— У меня брат, — сказала Яна.
Так тихо, что он едва расслышал.
— Маленький?
— Четыре года.
— Имя?
— Мишка. То есть Михаил. Но он Мишка.
— С Мишками так обычно и бывает, — сказал Василий Иванович. — Он дома?
Яна кивнула.
— Один?
Она снова кивнула, уже виновато.
— Сколько ты тут ходишь?
— Не знаю.
— Яна.
— Час, наверное. Я хотела только до магазина дойти и назад. Он уснул, я дверь закрыла. Думала, десять минут.
— Час? А брат один час дома?
— Он спит. Я ему сказала, чтобы не открывал. Мама иногда задерживается, но сегодня совсем долго.
Василий Иванович поставил ложку на стол. Сердиться опять захотелось, но теперь уже не на нее. На кого пока непонятно, а это самая бесполезная злость.
— Мама где?
Девочка сжалась.
— На работе.
— До скольки?
— Когда как.
— Отец?
Она покачала головой.
— Нет?
— Ушел.
Яна сказала это и сразу опустила глаза; пальцы у нее сжали край рукава.
— А мама знает, что у вас еды нет?
Яна посмотрела на него исподлобья.
— Есть.
— Что есть?
— Макароны. Только они кончились.
— Значит, нет.
— Она принесет.
— Когда?
— Завтра. Наверное.
Василий Иванович встал, прошелся до окна и обратно.
— Адрес говори, — сказал он.
Яна побледнела.
— Зачем?
— Затем, что пойдем Мишку кормить. Суп разогреется, перелью в банку. Ты думаешь, я четырехлетнего мальца буду одним яблоком воспитывать?
— Не надо.
— Почему?
— Мама будет ругаться.
— На меня?
— На меня.
— За что?
— Что я сказала.
Василий Иванович опустился на стул.
— Яна, — сказал он. — Ты пакет украсть пыталась не от хорошей жизни. Я не дурак, хоть и старый. Но если дома маленький ребенок один и без еды, это уже не секрет, который надо хранить. Это беда, и надо помочь.
— Ничего вы не почините.
— Это почему?
— Потому что все говорят, а потом уходят.
— Я тоже могу уйти, — сказал Василий Иванович честно. — В магазин, например. Или в сарай. Но сейчас я здесь. И ты здесь. Давай с этого начнем.
— Мы в старом доме у пруда, — сказала она. — Где зеленый забор. Только он не зеленый уже.
— У пруда? Это где Сидоровы раньше жили?
— Не знаю.
— Дом с кривой березой?
Она кивнула.
Василий Иванович дом знал. Там раньше жили Сидоровы, и от их двора по вечерам всегда тянуло жареной картошкой. Потом уехали, дом сдавали кому попало. Последние жильцы, кажется, появились летом. Женщина с двумя детьми. Он видел ее пару раз: она шла из автобуса с опущенными плечами и пакетом, который то и дело перехватывала другой рукой.
— Маму как зовут?
— Лена.
— Работает где?
— В кафе. И еще убирается.
— Понятно.
Суп закипел. Василий Иванович достал большую банку, потом подумал и взял кастрюльку с крышкой.
— Так, — сказал он. — Сначала ты съешь тарелку нормально. Потом понесем Мишке. И не спорь.
Яна послушно взяла ложку. Суп был простой, даже бедный, но горячий.
— У вас дети есть? — вдруг спросила Яна.
— Сын.
Она замерла.
— Давно уехал?
— Нет. Живет в Краснодаре. Как будто на другой планете, только открытки присылает.
Яна не поняла, шутка это или нет.
— А жена?
— Была. Анна.
— Вы один?
— Один. Кошку соседскую иногда кормлю, но она меня своим не считает.
Через пятнадцать минут они вышли. Василий Иванович собрался по-стариковски основательно и понес к пруду суп вместе с продуктами. Яна пыталась забрать пакет, но он только хмыкнул.
Дорога к пруду шла мимо пустых дач, мимо магазина, где на крыльце курили двое мужчин, мимо остановки с облезлым расписанием. Яна шла рядом и все время оглядывалась.
— Давно вы тут живете? — спросил он.
— С лета.
— В школу ходишь?
— Хожу.
— Нравится?
— Нормально.
— Учительница добрая?
— Ольга Сергеевна ничего.
— "Ничего" — это почти комплимент.
Яна вдруг тихо сказала:
— Меня девочки дразнят.
— За что?
— Куртка старая. И телефон кнопочный.
— У меня тоже кнопочный.
— Вы дед.
— Спасибо, заметила. Но кнопочный телефон - это не позор, а характер.
Старый дом у пруда выглядел хуже, чем Василий Иванович помнил, как будто его давно держали на одном упрямстве. Изнутри доносился плач.
Яна бросилась вперед.
— Мишка!
Василий Иванович вошел следом. В комнате на старом диване сидел мальчик в растянутой кофте и плакал уже не громко, а устало.
— Яна-а, — всхлипнул он. — Я проснулся, а тебя нет.
— Я тут, Миш, я тут.
— Здравствуйте, Михаил, — сказал Василий Иванович. — Я суп принес. Будете вести себя прилично или как настоящий мужчина?
— А настоящий мужчина как?
— Сначала говорит, что не голоден, потом съедает две тарелки.
— Я голоден.
— Значит, умный мужчина. Это лучше.
Кухня в доме была совсем крошечная. На столе стояла пустая кастрюля, кружка с засохшей заваркой, пакет из-под макарон с несколькими поломанными рожками на дне.
Он разогрел суп на плите, нашел две тарелки, сполоснул их. Яна суетилась рядом и все пыталась делать сама. Он только кивал.
Мишка ел с такой доверчивостью, что Василию Ивановичу стало еще тяжелее. Яна же стояла у стены и смотрела, как брат ест.
— А ты? — спросил Василий.
— Я ела.
— Ела она. Полтарелки, и то как птичка. Садись.
В этот момент в замке заскрежетал ключ.
В прихожую вошла женщина. На вид под сорок от усталости, хотя по паспорту, наверное, меньше. Она была мокрая после улицы, держала пакет прижатыми к животу. Увидела в кухне чужого старика, кастрюлю на плите, детей за столом и побелела.
— Что здесь происходит?
Голос у нее был не злой. Испуганный.
Яна вскочила.
— Мам, я...
— Кто вы такой? — женщина шагнула вперед. — Что вы делаете в моем доме?
— Василий Иванович я, — сказал он. — С улицы Лесной. Дом с синей калиткой. Принес суп.
— Суп?
Она посмотрела на детей, на тарелки, на пакет с продуктами у стены. И вдруг поняла раньше, чем Яна успела соврать.
— Что ты сделала? — тихо спросила она.
Яна опустила голову.
— Мам...
— Что ты сделала, Яна?
— Она ничего не сделала, — сказал Василий Иванович.
Женщина резко повернулась к нему.
— Не надо. Я сама разберусь со своей дочерью.
— Разберетесь. Только сначала выслушайте.
— Я работаю с утра до ночи, а она...
Голос сорвался. Она поставила пакет на пол, и из него выкатились две картофелины. Одна ударилась о ножку стула и остановилась возле тапка Яны. В пакете лежал хлебный обрезок из кафе и пакет дешевой крупы и больше ничего.
— Это на завтра, — сказала Лена глухо. — До зарплаты бы дотянуть.
— А она что? — спросил Василий Иванович негромко.
Женщина прикрыла глаза ладонью.
— Господи, мне только этого не хватало. Соседи узнают, школа узнает...
— Соседи пока не знают. Школа тоже. Я знаю. И дети знают. Давайте не будем устраивать собрание на кухне.
— Яна, — сказала она. — Ты украла?
Девочка заплакала без звука.
— Мам, я не знала, что делать.
Лена села на табуретку. Не плавно, а как будто ноги подломились.
— Доченька...
Яна стояла у стены, не решаясь подойти. Мишка с ложкой в руке смотрел то на мать, то на сестру.
— Я не знала, что все так, — сказала Лена. — Я оставляла макароны.
— Они кончились вчера, — тихо сказала Яна.
— Почему ты мне не сказала?
— Ты плакала в ванной.
Лена резко вдохнула.
— Я не плакала, — сказала Лена автоматически.
— Плакала.
— Я просто устала.
— Я знаю.
Василий Иванович кашлянул.
— Лена, вы меня простите, что вмешиваюсь. Я человек посторонний, но не совсем без глаз. Яну я у себя во дворе поймал. Она пакет с продуктами тащила. Я сначала хотел рявкнуть как следует. А потом понял, ребенок не за сладким пришел. Ребенок есть хотел.
Лена закрыла лицо руками.
— Мне стыдно.
— Лена, сейчас важнее понять, что будет завтра утром. Кто будет с детьми, и где взять продукты до зарплаты.
— Вы не понимаете.
— Не понимаю, — согласился он. — Я вашу жизнь не прожил. Но голодного ребенка понимаю. И одинокого взрослого тоже понимаю.
Лена вдруг коротко засмеялась, но смех сразу перешел в слезы. Она встала, подошла к Яне и обняла ее.
Потом разговор долго не клеился. Лена отвечала коротко, Яна теребила край рукава, Мишка пытался не стучать ложкой о тарелку и все равно стучал. В тесной кухне Лена стояла у плиты, Яна у стены, Василий Иванович у стола; каждому приходилось говорить то, о чем раньше молчали.
— Я не плохая мать, — сказала она вдруг с такой яростью, будто спорила не с Василием Ивановичем, а со всем светом.
— Я этого не говорил.
— Все так смотрят.
— Я смотрю плохо, у меня очки старые.
— Не шутите.
— Хорошо. Не буду. Вы не плохая мать, Лена. Вы загнанная мать. Это разные вещи. Но детям от этого не легче, понимаете?
Она кивнула.
— Понимаю.
— Значит, надо думать. Есть у вас родня?
— Мама в Рязани. Сама болеет. Сестра... мы не общаемся.
— Почему?
Лена махнула рукой.
— Давно. Из-за квартиры. Из-за глупости. Сейчас уже и вспомнить стыдно.
Василий Иванович хмыкнул.
В тот вечер Василий Иванович ушел домой поздно. Он оставил продукты, хотя Лена сначала отказывалась так, будто он предлагал ей не помощь, а позор.
— Вернете, когда сможете, — сказал он.
— Я не знаю, когда смогу.
— Тогда вернете не мне. Кому-нибудь другому.
Он дошел до своего дома медленно. Ночь опустилась сырая, фонари расплывались в лужах. Почтовый ящик так и болтался на одном шурупе. Василий Иванович посмотрел на него и сказал:
— Потерпишь.
В кухне было темно. Он включил свет, и герань на подоконнике откинула на стекло кривые тени. Тишина ждала его, как всегда, но сегодня она была другая.
Он сел за стол, достал телефон и долго смотрел на экран. Потом нашел номер сына.
Василий Иванович нажал вызов.
— Пап? — голос сына прозвучал сонно и удивленно. — Что случилось?
— Ничего, — сказал Василий Иванович. — То есть случилось. Я суп варил.
— Суп?
— Да. И понял, что ты мне давно не звонил.
— Пап, я звонил на прошлой неделе.
— Значит, я тебе давно не звонил. Не придирайся к старому человеку.
На том конце помолчали.
— Ты как?
Василий Иванович хотел сказать "нормально". Самое удобное слово, чтобы ничего не объяснять. Но сегодня оно показалось ему пустым.
— Одиноко, — сказал он.
Сын тоже молчал. Потом тихо выдохнул.
— Пап...
— Не начинай. Я просто сказал. Дом продавать не готов. К вам переезжать тоже. Но поговорить могу. Если ты не занят.
— Не занят.
Они говорили почти час. Не обо всем, конечно. Но поговорили. О внуке, о погоде, о том, что сын летом приедет, если получится, а Василий Иванович не будет заранее фыркать.
На следующий день Василий Иванович пошел к пруду с утра. Не с пустыми руками, разумеется.
Лена была дома: после ночной уборки ей дали отгул до обеда. Вид у нее был смущенный и настороженный.
— Вы опять? — спросила она.
— Я не опять, я по делу. У вас калитка держится на честном слове, а честное слово нынче материал ненадежный.
— Василий Иванович, я не могу принимать...
— Калитку? Она и так ваша. Я только прикручу.
Он возился с забором минут двадцать. Мишка стоял рядом и подавал шурупы.
Яна вышла позже. В школьной форме, с заплетенной кое-как косой. Посмотрела на него серьезно.
— Я вчера испугалась.
— Я тоже.
— Вы?
— Конечно. Думал, придется бегать за тобой по улице. А я бегаю только за автобусом и то мысленно.
Она подошла ближе.
— Я больше не буду.
— Знаю.
— Вы не можете знать.
— Могу. Потому что теперь, если еда кончится, ты придешь и скажешь. Или мама скажет. Или Мишка пришлет официальное письмо с печатью из пластилина.
— А если вы рассердитесь?
— Рассержусь. Я вообще ворчливый. Но накормлю.
Когда Лена решилась поговорить с Ольгой Сергеевной о домашних трудностях, она сама попросила Василия Ивановича пойти с ней, просто чтобы рядом был взрослый человек, которому она уже доверяла. После этого учительница стала внимательнее смотреть на Яну.
Яна стала после школы заходить к Василию Ивановичу "на чай" по средам. Потом к этому дому привыкли и Мишка, и Лена: один быстрее всех, другая осторожно, будто все еще боялась помешать. Иногда Лена садилась на кухне на десять минут, иногда на час, пила чай и молчала.
Через месяц Лена все-таки позвонила сестре. Разговор дался ей тяжело, но через какое-то время сестра приехала. Две женщины стояли у старого зеленого забора и сначала говорили резко, почти чужими голосами, а потом вдруг обнялись.
Василий Иванович стал чаще звонить сыну.
Весной, когда снег у забора почернел и начал оседать, Яна пришла к нему после школы необычно тихая. Села на кухне, положила портфель на пол и сказала:
— Дед Василий, можно я вам кое-что покажу?
— Двойку?
— Нет.
Она достала лист. Это был рисунок того дня, когда он не прошел мимо: старый дом у пруда, Василий Иванович с пакетом и двое детей рядом. Над домом была кукушка, нарисованная почему-то размером с ворону. Внизу Яна аккуратно вывела: "Когда человек не прошел мимо".
Василий Иванович долго смотрел на рисунок. В горле стало тесно.
— Кукушка у тебя великовата, — сказал он наконец.
— Это главное, что вы заметили?
— Нет. Просто если скажу главное, могу расчувствоваться. А мне нельзя, я авторитет.
Яна подошла и обняла его.
— Спасибо, — сказала она.
— За что?
— Что вы тогда не закричали.
— Я почти закричал.
— Но не закричали.
Летом сын Василия Ивановича приехал с женой и мальчиком. Дом сразу стал шумным, непривычным. Дети быстро заняли двор своей игрой, а Лена принесла пирог, над которым явно старалась. Сестра ее приехала позже, уже по-свойски.
Сын помог починить крышу над верандой. Работали молча, как и положено двум упрямым мужчинам, которые любят друг друга, но словами пользоваться не обучены. Яна с Мишкой крутились во дворе, и Василий Иванович то и дело видел краем глаза ее рисунок, уже в рамке, на лавке возле крыльца.
Потом сын вдруг сказал:
— Пап, я правда не хотел тебя из дома выживать.
Василий Иванович держал доску и смотрел на ржавый гвоздь.
— Знаю.
— Не знал ты.
— Теперь знаю.
— Я хотел, чтобы ты не был один.
Василий Иванович кивнул.
— А я подумал, что вы все решили: старик стал лишний.
Сын спустился с лестницы. Постоял рядом.
— Ты не лишний.
— Ладно, — сказал Василий Иванович. — Доску держи ровнее. А то помиримся и сразу крышу уроним, будет некрасиво.
В одно сентябрьское утро Яна прибежала перед школой, постучала в окно и крикнула:
— Дед Василий, вы дома?
Он открыл форточку.
— Нет, я в театре. Что случилось?
— Мама пирожки передала. И Мишка сказал, что вы зануда, потому что вчера вы настояли на шапке.
— Передай Михаилу, что зануда спасает уши от ветра.
Яна улыбнулась.
— Я после школы зайду?
Василий Иванович посмотрел на кухню, на рисунок, на две чашки, которые теперь почему-то всегда стояли на столе, хотя жил он по-прежнему один.
— Заходи, — сказал он. — Суп сварю.
— Опять суп?
— А что? У меня талант.
Она засмеялась и побежала к калитке, легкая, с портфелем за спиной, уже не та испуганная девочка с тяжелым пакетом. Василий Иванович закрыл форточку и поставил чайник.