Калитка у меня скрипит так, что ее слышно даже через закрытую кухонную форточку. Я давно собирался смазать петли, да все руки не доходили. То картошку надо перебрать, то счетчик воды запотел, то соседка Валентина Петровна попросит стремянку.
В тот день я как раз стоял у плиты и жарил котлеты. Жил я один, но готовил всегда с запасом. Привычка после жены осталась, у нее кастрюля пустой не бывала. Она говорила: "В доме, где есть суп, еще не все потеряно". Я тогда посмеивался, а теперь сам заглядываю в холодильник по три раза в день, словно там не продукты, а спокойствие хранится.
Скрипнула калитка.
Я подумал, что опять Валентина Петровна. У нее была редкая способность появляться именно в ту минуту, когда у человека руки в муке, в земле или в фарше. Но шаги во дворе прозвучали другие: быстрые, с сердитым топотом.
Потом дверь дернулась, и на пороге моей кухни появился мой внук Артем.
Двенадцать лет. Рюкзак на одном плече, куртка расстегнута, волосы торчат, будто он всю дорогу спорил с ветром и проиграл. Лицо такое взрослое, строгое, прямо председатель комиссии. Только нос красный, глаза блестят, и на подбородке крошка от булки прилипла.
— Дед, я к тебе, — сказал он.
Я посмотрел на часы. Без пятнадцати четыре. Учебный день. До их города автобус идет почти час, если без пробок, а если водитель на каждой остановке задерживается с разговорами, то и больше.
— Вижу, что ко мне, — сказал я. — Не к почтовому же ящику. Раздевайся.
Он замер, будто ждал другого. Наверное, крика, вопросов, грозного "ты что натворил". А я не стал. В жизни есть такие минуты, когда лишнее слово может вспыхнуть, как сухая газета у печки. Ребенок пришел. Сам. Целый. На своих ногах. Значит, сначала надо снять с него куртку и посадить на стул, а потом уже выяснять, кто у нас сегодня Наполеон, а кто вся Европа.
— Я ненадолго, — буркнул Артем.
— Конечно. Все беглецы ненадолго. Чай будешь?
— Не беглец я.
— Тогда тем более чай будешь.
Он скинул рюкзак на пол. Рюкзак глухо стукнул, и из бокового кармана вывалилась зарядка от телефона. Следом показался скомканный пакет, в котором лежал бутерброд с сыром. Сыр съехал набок и выглядел так, будто тоже устал от жизни.
Я налил чай в большую кружку с облупившимся петухом. Эту кружку Артем любил с детства, хотя никогда не признавался. Поставил на стол сахарницу, нарезал хлеб, положил со сковороды котлету. Внук сел, руки спрятал в рукава толстовки.
— Маме звонил? — спросил я как можно спокойнее.
Он отвел глаза.
— Телефон сел.
Телефон у современных детей садится в самые удобные для них моменты. Когда надо предупредить мать, сел. Когда надо полтора часа смотреть ролики, держится, как солдат на посту.
— Зарядка есть, — сказал я. — Вон она, на полу геройски лежит.
— Я потом.
— Потом у нас будет после чая. Сейчас я тебе скажу одну вещь, ты только не шипи. Мама должна знать, что ты живой и у меня.
Артем дернулся.
— Не звони ей!
Он не просто зашел проведать деда. Он искал убежище после ссоры.
Я сел напротив. За окном мокрый снег мешался с дождем, март у нас всегда такой: вроде весна, а на сапогах каша.
— Артем, — сказал я. — Если ты ушел сердитый и мама не знает, где тебя искать, она сейчас не чай пьет. Она сейчас с ума сходит. И будет права.
— Она вообще не сходит! — резко сказал он. — Ей все равно!
Слова вылетели громко, как хлопок дверью. Он сам испугался своей громкости и уткнулся в кружку.
Я не ответил сразу. Налил себе чаю. Взял ложечку, размешал сахар, хотя сахар не клал. Старость дает человеку прекрасное право делать вид, что он занят очень важным делом.
— Что случилось? — спросил я.
— Ничего.
Это самое длинное детское слово. В нем может поместиться целый день, который ребенку некуда деть.
— Ну раз ничего, тогда расскажешь, когда котлету съешь.
— Я не хочу.
— Не хочешь — не ешь. Просто посиди рядом, а котлета сама решит.
Он фыркнул. Почти улыбнулся, но удержался.
Пока он грел ладони о кружку, я включил его телефон в розетку. Экран мигнул и тут же показал кучу пропущенных, больше всего от матери; были и школьные звонки. Я увидел это краем глаза и внутри у меня похолодело. Потянулся к телефону, чтобы сразу набрать Наташу.
— Дед, — тихо сказал Артем. — Ты только ей не говори, что я сразу доехал. Скажи, что я сам пришел позже. Ну... не знаю.
— Как это — позже?
— Ну чтобы она не орала.
— А если она уже ищет тебя по дворам?
Он молчал. Крошка на подбородке наконец отвалилась на стол. Такая маленькая вещь, а я почему-то на нее смотрел и думал: ребенок еще. Какие там самостоятельные решения, какие гордые уходы.
— Она утром сказала, что я такой же, как отец, — выдавил Артем.
Я поставил кружку.
Не двойка. Не телефон. Не запрет на компьютер. А та самая фраза, которая летит из уст взрослого в минуту усталости, а попадает ребенку туда, где у него и так больное место.
Наташа, моя дочь, была женщиной крепкой. С виду. Из тех, кто с утра уже на ногах, а вечером еще способна спросить: "Что у нас по ужину?" А внутри у нее давно не крепость была, а тонкая перегородка. Муж ушел, когда Артему было семь. Не красиво, не как в кино. Просто собрал вещи, сказал, что устал, и через месяц уже выкладывал в соцсети фотографии с женщиной моложе Наташи на десять лет.
Я тогда хотел ему пару слов сказать. Таких, после которых мужчина обычно вспоминает, что у него есть совесть. Но Наташа остановила.
— Пап, не надо. Артему хуже будет.
И вот пять лет она тянула. Алименты приходили нерегулярно, поздравления от отца были еще реже, зато советы от окружающих сыпались, как песок из дырявого мешка: каждый знал, какой ей надо быть и как правильно растить сына. Хоть бери блокнот и составляй инструкцию, как одной женщине вытянуть всю семью на одну зарплату.
— Прямо так и сказала? — спросил я.
— Ну... — Он насупился. — Сказала: "Весь в отца. Только о себе думаешь". А я не только о себе. Я просто хотел с ребятами после школы пойти на площадку. У нас матч. А она сказала, что мне к репетитору, и вообще я вечно все порчу.
— А репетитор был?
— Был.
— И ты знал?
— Знал.
— Но матч тоже был.
— Дед!
— Я просто уточняю размер бедствия.
Он сердито вздохнул.
Дальше, кусками, я услышал утро. Оно у них пошло наперекосяк с самого начала: Наташа опаздывала, Артем снова что-то забыл, дом шумел и мешал им услышать друг друга. Репетитор перенес занятие на более раннее время, а Артем забыл сказать матери, потому что "ну я думал, успею". Наташа сказала: "Ты меня совсем не слышишь". Он ответил: "А ты меня вообще никогда не слушаешь". Она велела ему после школы идти домой. Он хлопнул дверью так, что соседский пес внизу, наверное, пересмотрел свои взгляды на жизнь.
Потом в школе он получил замечание за несданную работу. Потом друг сказал, что без него команда проиграет. Потом Наташа, уже получив напоминание от репетитора и не дозвонившись до него на перемене, прислала сообщение: "Сразу домой. Без обсуждений". А он сидел на последней парте, смотрел на эти слова и решил, что дома его не ждут, а караулят.
— Денег где взял? — спросил я.
— Из копилки.
— На что копил?
— На наушники.
— Значит, наушники теперь временно стали билетом к деду.
Он пожал плечами.
— Я думал, ты поймешь.
— Я понимаю. Но понимать — не значит одобрять.
Он опять напрягся.
— Вот! Все так. Вы сразу...
— Я не сразу. Я уже котлету тебе дал. Это в нашей семье считается почти дипломатией.
Он посмотрел на котлету. Потом взял вилку. Первые два кусочка ел так, будто делает мне одолжение. На третьем сдался и попросил хлеба. Я молча подвинул тарелку.
Я нажал обратный вызов Наташе, но телефон ожил окончательно и сам зазвонил. На экране высветилось: "Мама".
Артем побледнел.
— Дед, не надо.
Я взял трубку.
— Наташа.
На том конце была не моя строгая дочь. Там была женщина, у которой голос сорвался в нитку.
— Папа? Он у тебя? Папа, скажи, что он у тебя.
— У меня. Сидит на кухне, пьет чай. Целый.
Она выдохнула так, что я даже через телефон услышал, как у нее внутри что-то отпустило.
— Я его сейчас... Папа, я его сейчас заберу и... Он понимает вообще? Мне уже все позвонили, я полгорода на ноги подняла...
— Наташа, не кричи в трубку. У меня чайник старый, он испугается.
— Папа!
— Приезжай. Только аккуратно. И не на голодный желудок, если можешь.
— Какой желудок? У меня сын сбежал!
— Поэтому и говорю: аккуратно. Он у меня. Никуда не денется. Я калитку закрою.
Артем сидел напротив, будто его уже судили заочно. Лицо стало каменным. Но руки дрожали. Я положил трубку и сказал:
— Едет.
— Она будет орать.
— Будет хотеть. Это разные вещи.
— Ты ее не знаешь.
— Я ее родил, если ты забыл.
— Бабушка родила.
— Технически да. Но я тоже участвовал в проекте.
Он опять фыркнул, уже заметнее. Потом вдруг спросил:
— Дед, а папа правда такой?
Вот вопрос, от которого взрослому человеку хочется выйти во двор и минут пять смотреть на сарай. Потому что ответ должен быть честным, но не ядовитым. Ребенку нельзя скармливать свои обиды. Они у него и свои пока плохо перевариваются.
— Твой отец, — сказал я медленно, — не всегда умел думать о других. Это правда. Но ты не копия отца. Ты Артем. У тебя свои глупости будут, свои хорошие дела, свои ошибки. Чужие на тебя вешать не надо.
— Мама так не думает.
— Мама устала и ляпнула лишнее.
— Она всегда устала.
— А ты всегда прав?
Он открыл рот, потом закрыл.
— Нет, — буркнул.
— Вот видишь. У нас уже два живых человека в истории, оба не идеальные. Прямо редкость.
За окном кто-то прошел по мокрой дороге, собака тявкнула у соседей. В доме пахло котлетами и старым деревом. Артем снял наконец толстовку, остался в школьной рубашке, мятой на рукавах.
Я спросил, как он добирался.
Сначала он отвечал нехотя, потом втянулся. Оказывается, после школы он не пошел ни домой, ни на матч. Он пошел на остановку у магазина, где всегда толпятся бабушки с сумками. Стоял там с видом человека, у которого большой жизненный план, хотя сам не сразу вспомнил номер автобуса. Потом увидел маршрутку до нашего городка. Денег хватало, но он долго считал мелочь в кармане, чтобы не выглядеть маленьким.
— Водитель спросил: "Один едешь?" — сказал Артем. — Я сказал: "Да". А он такой смотрит.
— Водители маршруток вообще смотрят так, будто знают про нас все.
— Потом тетка одна спросила, к кому я. Я сказал, к деду. Она спросила адрес. Я не сказал.
— Правильно сделал, — кивнул я.
— А потом она дала мне конфету.
— И ты взял?
— Нет. Ну... сначала нет. Потом она сказала, что у нее внук такой же вредный.
— Значит, взял.
— Взял.
Он покраснел. Я не стал смеяться. Хотя все было видно без слов: наш беглец, суровый и независимый, едет в соседний город с чужой карамелькой в кулаке.
На остановке он вышел не там. Прошел лишние две улицы, потому что "я помнил, что у тебя дом после аптеки", а аптек в нашем городке оказалось две. У одной аптеки продавали семечки, у другой стояла облезлая лавка. Он выбрал не ту. Потом позвонил мне, но у него сел телефон как раз на втором гудке. Я тот звонок не услышал: шумела вода, я мыл банку из-под огурцов. Вот так иногда судьба поворачивается не на больших решениях, а на банке из-под огурцов.
— И ты не испугался? — спросил я.
— Нет.
— Вообще?
— Ну... чуть-чуть. Там мужик какой-то шел за мной.
— Просто шел?
— Наверное. Но мне показалось.
Он сказал это тихо. И в этой тишине уже не было прежнего геройства. Был мальчишка, который вышел из автобуса в чужом месте с мертвым телефоном и вдруг понял, что вокруг чужое. Обиду в такой момент держать трудно. Она намокает и становится тяжелой.
— Знаешь, — сказал я, — смелость не в том, чтобы не бояться. Смелость иногда в том, чтобы признать: я натворил и теперь надо звонить домой.
— Я не мог.
— Почему?
— Она бы сказала: "Вот видишь".
Я вздохнул.
Наташа приехала через сорок минут. Я услышал машину еще у поворота: у нее старенький "Солярис" с таким звуком, будто он тоже воспитывает подростка и устал. Калитка скрипнула второй раз за день. В дверь она вошла без стука.
Она была бледная, промокшая, с телефоном в руке и таким лицом, будто всю дорогу держалась только на страхе. Она увидела Артема за столом, и на секунду вся ее злость исчезла. Только глаза стали мокрыми.
Потом она вспомнила, что она мать и должна держать строй.
— Ты понимаешь, что ты сделал? — сказала она.
Артем сразу встал.
— Понимаю.
— Ничего ты не понимаешь! Я несколько часов тебя ищу! Мне уже со всех сторон звонят, я с работы сорвалась, у меня сердце...
— Наташа, — сказал я. — Сними пальто.
— Пап, не начинай.
— Я не начинаю. Я продолжаю. Пальто мокрое, с него на пол капает. Пол у меня старый, он твоего воспитательного процесса не выдержит.
Она посмотрела на пол. Потом на меня. Потом все-таки сняла пальто и повесила на стул. Это был маленький, но хороший знак. Человек, который снял пальто, уже не совсем буря. Уже можно налить ему чай.
— Я не буду чай, — сказала Наташа.
— Будешь. У меня в доме все, кто собирается ругаться, сначала пьют чай. Так меньше осколков.
— Папа, он сбежал из дома.
— Знаю. Он уже признался дому, калитке и котлете.
Артем смотрел в стол. Наташа стояла рядом, будто не знала, обнять его или встряхнуть. И я ее понимал. Когда ребенок пропадает, в матери поднимается звериный страх. А когда находится, этот страх не умеет сразу стать нежностью. Он часто выходит криком, потому что крику проще.
Я поставил перед ней кружку. Она машинально взяла. Руки у нее тоже дрожали.
— Мам, — сказал Артем глухо. — Я не хотел, чтобы ты волновалась.
— А чего ты хотел? Чтобы я дома пришла, увидела пустоту и подумала: прекрасно, ребенок решил прогуляться в другой город?
— Я думал, ты не заметишь сразу.
Наташа закрыла глаза.
— Вот за это отдельное спасибо.
— Наташа.
— Что, пап? Что? Мне теперь улыбаться? У нас что, праздник?
— Нет. У нас испуг. И обида. Праздник будет, когда все скажут правду без соревнования, кому больнее.
Она села. Артем тоже сел, но на край табуретки, готовый вскочить. Я разложил по тарелкам гречку. Да, именно так. Иногда семейные кризисы лучше разбираются не в пустой комнате, а под стук ложек. Еда напоминает людям, что они живые и им надо как-то дальше жить.
— Начнем с простого, — сказал я. — Артем, ты ушел после школы и не предупредил. Это плохо. Опасно. Маму напугал сильно.
— Я понял.
— Не просто слово сказал, а понял?
Он кивнул.
— Я когда вышел не там... ну, на остановке... я понял.
Наташа дернулась.
— Где вышел не там?
— У аптеки.
— У какой аптеки?
— У другой.
— Господи.
Она прикрыла рот рукой.
— Доехал, — сказал я. — Теперь запомнил: если заблудился, заходишь в магазин, аптеку, к охране, просишь позвонить маме или мне. Не ходишь кругами с гордостью в кармане.
— У меня не было гордости в кармане, — тихо сказал Артем.
— Была. Просто рядом с мелочью на проезд.
Наташа неожиданно хмыкнула. Сама испугалась этого звука и опять сделала строгое лицо.
— А теперь второе, — продолжил я. — Наташа, ты сказала ему про отца.
Она вздрогнула. Не потому что я обвинил, а потому что она сама помнила.
— Я... Пап, я сорвалась. Я не имела в виду.
— А он услышал.
— Я знаю.
— Мам, — Артем поднял глаза. — Я не такой, как он.
Наташа долго молчала. На кухне зашумел холодильник, старый, упрямый. За окном по подоконнику стучал мокрый снег. Я подумал, что вот она, настоящая семейная сцена: не красивая, не киношная. Три человека, гречка, мокрые ботинки у двери и фраза, которую надо как-то вынуть из сердца ребенка, пока она там не укоренилась.
— Ты не такой, — сказала Наташа наконец. Голос у нее сел. — Ты мой сын. Ты Артем. Я... я сказала ужасно. Прости.
Он смотрел на нее недоверчиво.
— Ты правда так не думаешь? — спросил он.
— Правда.
— Ты всегда говоришь, что я ленивый.
— Потому что ты иногда ленивый.
— Мам!
— А я иногда злая, — сказала Наташа и вдруг устало улыбнулась. — Давай честно. Ты не всегда ленивый, я не всегда злая. Но сегодня мы оба отличились.
Я подвинул ей хлеб.
— Вот это уже похоже на разговор.
Она взяла кусок, хотя до этого уверяла, что есть не будет. Женщины часто так делают: "я не буду", а потом съедают хлеб, потому что организм умнее характера.
Артем ковырнул гречку вилкой.
— Я хотел на матч. Нас без меня бы разбили.
— Разбили? — Наташа посмотрела на него. — Артем, у тебя репетитор. У тебя с русским совсем беда.
— Он просто... не любит меня.
— Русский язык вообще многих не любит, — сказал я. — Особенно тех, кто с ним не здоровается.
— Дед!
— Молчу.
Наташа потерла виски.
— Сын, я не против твоего футбола. Но ты мне не говоришь заранее. Ты ставишь меня перед фактом. Из-за этого рушится весь день, за который я отвечаю одна. И я чувствую себя не мамой, а диспетчером, у которого все самолеты самовольно взлетели.
Артем слушал. Не соглашался лицом, но слушал.
— А ты меня спрашивала? — сказал он. — Ты просто сказала: репетитор. Всегда так.
— Потому что если я буду ждать, когда ты сам захочешь русский, ты школу закончишь в 26.
— Наташа, — мягко сказал я.
— Хорошо. Не так. — Она выдохнула. — Я боюсь за твою учебу и за то, как тебе потом будет. Я одна... — Она остановилась, потому что не хотела говорить "я одна" слишком громко. — Я хочу, чтобы у тебя было больше выбора, чем у меня.
Он перестал ковырять гречку.
— Я не маленький, — сказал он.
— Я знаю.
— Нет, ты не знаешь. Ты всегда как будто я ничего сам не могу.
— Сегодня ты доказал, что можешь сам доехать до соседнего города и довести мать до седых волос. Способ спорный, но навык есть.
Он смутился. Наташа тоже. Я видел, что оба стоят на краю нового разговора. Им бы не сорваться опять в старое: она в контроль, он в упрямство. Поэтому я встал и включил чайник еще раз. Чайник у меня шумит, как небольшой трактор. Очень полезная вещь, когда людям нужна пауза.
— Давайте договоримся, — сказал я. — Не навсегда и на всю жизнь, а на ближайшую неделю. Артем не уходит из дома, школы, двора без сообщения. Если злится — пишет: "Я злюсь, но я там-то". Можно даже без сердечек и смайликов, раз у нас тут суровые мужчины.
Артем кивнул, но буркнул:
— А если телефон сядет?
— Тогда заходишь к взрослым в безопасное место и просишь позвонить. Магазин, школа, поликлиника. Не к случайному человеку во дворе. И не идешь доказывать свою самостоятельность по мокрым улицам.
— Угу.
— Наташа, ты не сравниваешь его с отцом. Никогда. Даже если кроссовки опять будут лежать поперек коридора как памятник.
Она опустила глаза.
— Не буду.
— И еще. Раз в неделю вы садитесь и смотрите расписание. Репетитор, матчи, дела. Не утром в коридоре, когда молоко убегает, а заранее. Можно прямо у меня по воскресеньям. Я блинов напеку.
— Ты блины печешь? — удивился Артем.
— Между прочим, твоя бабушка меня научила. Правда, первые мои блины можно было использовать как подметки, но человек развивается.
— Я бы приехал, — сказал он осторожно.
Наташа посмотрела на него.
— Я тоже.
В кухне стало тише. Не идеально, нет. Идеальная тишина бывает только в рекламе мебели. У нас холодильник гудел, чайник щелкнул, за стенкой где-то капала вода, которую я тоже собирался починить с прошлого четверга. Но в этой обычной тишине уже не было прежнего острого страха.
Наташа вдруг встала и подошла к Артему.
— Иди сюда, — сказала она.
Он напрягся.
— Мам...
— Я не ругаться.
Он встал медленно. Она обняла его сначала крепко, почти сердито. Так обнимают, когда хочется и прижать, и проверить, цел ли. Он стоял деревянный, руки по бокам. Потом одна рука поднялась и легла ей на спину. Неловко, по-подростковому. Но легла.
Я отвернулся к раковине. Не потому что стеснялся, а потому что взрослым иногда надо дать возможность быть нежными без свидетелей. Хотя я, конечно, все видел в отражении темного окна. Старики хитрые, что уж там.
— Я испугалась, — сказала Наташа ему в волосы.
— Я тоже, — еле слышно ответил он.
— Больше так не делай.
— Не буду.
— И я не буду так говорить.
— Ладно.
Потом они снова сели. Наташа достала из сумки телефон и еще несколько раз позвонила тем, кто искал Артема, чтобы всем сказать: нашелся, все в порядке, спасибо. Голос у нее был ровный, но я видел, как она сжимает край стола. Соседка ответила так громко, что даже я услышал: "Слава богу! А я уже своему сказала, чтобы велосипед брал". Наш народ, конечно, иногда любит панику, но в беде поднимается быстро.
Артем сидел тихо. Потом вдруг достал из рюкзака тот самый бутерброд.
— Дед, его можно выкинуть?
— Можно. Он свое отслужил.
— Я его утром сделал.
— Сам?
— Угу.
— Неплохо. Только сыр надо класть ровнее. А то у тебя он как будто пытался сбежать первым.
Артем улыбнулся. Уже по-настоящему. Наташа тоже улыбнулась.
Я вспомнил, как Наташа сама в четырнадцать лет ушла из дома. Не в соседний город, конечно, а к подруге этажом выше. Причина была великая: мы с женой не пустили ее на дискотеку. Она просидела у подруги до девяти вечера, потом вернулась, потому что захотела есть. Мы тогда тоже шумели, жена плакала, я изображал строгого отца, хотя внутри трясся. И ведь помню до сих пор. А Наташа, наверное, забыла. Родители часто забывают, какими были детьми, зато дети хорошо напоминают.
— Помнишь, — сказал я, — как ты к Катьке уходила из-за дискотеки?
Наташа подняла на меня глаза.
— Папа, только не надо.
— Почему не надо? Очень воспитательная история. Ты тогда написала записку: "Вы меня не понимаете, я ухожу навсегда". И ушла на третий этаж.
Артем оживился.
— Правда?
— Неправда, — сказала Наташа.
— Правда, — сказал я. — Еще и тапочки домашние надела. Синие, с помпонами.
— Папа!
— История требует точности.
Артем засмеялся. Наташа закрыла лицо рукой, но тоже смеялась. Смех был короткий, немного мокрый после слез, но он сделал то, чего не сделала бы никакая лекция. Он вернул их друг к другу не через вину, а через живую память: все мы когда-то были глупыми, гордыми и в тапочках с помпонами.
Потом Наташа сказала:
— Я не помню записку.
— А я помню. Мать твоя хранила ее в шкатулке. Говорила: пригодится, когда у Наташи свои дети будут.
— Вот ведь, — тихо сказала дочь.
Я не стал развивать. Жена и так присутствовала в этой кухне: в кружке с петухом, в занавесках, которые она шила сама, в старой сахарнице с трещиной.
К вечеру дождь перестал. Во дворе потемнело, лужи покрылись тонкой ледяной пленкой. Наташа хотела сразу увезти Артема домой, но я сказал, что сначала надо сделать уроки, раз уж репетитор пропущен, а то иначе побег обрастет еще и домашним заданием. Артем застонал, но достал тетрадь.
Мы втроем сидели за кухонным столом. Наташа проверяла рабочие сообщения, я чистил картошку на завтра, Артем писал упражнение. Иногда он спрашивал, где ставить запятую. Наташа начинала отвечать быстро, потом спохватывалась и говорила спокойнее. Он начинал спорить, потом тоже спохватывался. Видно было, что оба стараются. Неловко, местами криво, но стараются.
— Мам, а в воскресенье правда к деду? — спросил он вдруг.
— Если дед не передумает нас кормить блинами.
— Дед не передумает, — сказал я. — Дед уже мысленно достал сковородку.
— А можно я после блинов на площадку?
Наташа посмотрела на него внимательно.
— Можно, если заранее договоримся по времени. И если русский будет сделан.
Он вздохнул. Но это был обычный детский вздох, не трагедия века.
— Ладно.
Когда они собрались уезжать, я вышел во двор проводить. Артем надел рюкзак уже нормально, на оба плеча. Наташа застегнула ему куртку почти до горла, он хотел возмутиться, но передумал. Только сказал:
— Мам, я не маленький.
— Я знаю, — ответила она. — Но молния маленьких и больших одинаково застегивается.
Он фыркнул.
У машины Наташа обернулась ко мне.
— Пап, спасибо.
— За что?
— Что не стал сразу... ну...
— Орать?
— Да.
— Я старый. Экономлю силы.
Она улыбнулась, потом вдруг обняла меня. Быстро, как взрослая дочь, которая не любит показывать слабость. Я погладил ее по спине и почувствовал под пальто худые плечи.
Они сели в машину. Артем опустил стекло.
— Дед!
— Что?
— Ты маме про конфету не рассказывай.
Наташа сразу повернулась к нему.
— Какую конфету?
Он посмотрел на меня с предательским ужасом. Я развел руками.
— Сынок, в семье тайны живут недолго. Особенно если они с карамелью.
Наташа засмеялась. Артем застонал и поднял стекло.
Машина выехала со двора. Калитка опять скрипнула, уже тише, будто сама устала от событий. Я постоял немного на крыльце. Воздух пах мокрой землей, дымом из соседской трубы и котлетами, которые осталась на плите. В окне кухни горел желтый свет. Обычный вечер в обычном доме.
Потом телефон пискнул. Сообщение от Артема: "Дед, мы доехали. Я дома".
Через минуту второе: "Мама сказала, что в воскресенье купит муку".
А я смазал калитку только через месяц.
Пожалел. Без скрипа дом потерял свой способ здороваться первым.