– Ты где был?
Илья ответил не сразу. Скинул кроссовки у двери так, что одна улетела под тумбу, прошёл на кухню, открыл холодильник и уставился внутрь.
– Я с тобой разговариваю.
– Слышал.
Галина Петровна стояла у стола, прижав ладонь к клеёнке. Рядом лежал телефон. Экран уже погас, но она всё равно косилась на него, будто от него ещё можно было дождаться чего-то полезного.
– Полдня тебя не было. Телефон выключен. Это нормально?
Илья достал кастрюлю, снял крышку, заглянул.
– Разрядился.
– А сказать нельзя было?
Он поставил кастрюлю обратно.
– Началось.
Вот это её и выматывало. Не грубость даже, а то, как он быстро теперь закрывался. Раньше мог зайти на кухню, ткнуться лбом ей в плечо и спросить: «Ба, котлеты есть?» Даже уже большой был, а всё равно. А теперь всё стало другое – голос, походка, взгляд в сторону, дверью хлопнуть без нужды.
– Руки помой и садись есть, – сказала она.
– Не хочу.
– Ты с утра ничего не ел.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что вижу.
Он усмехнулся.
– Ну вот и смотри дальше.
Достал из холодильника молоко и отпил прямо из пакета.
– Стакан возьми, – сказала она.
Он не ответил.
– Илья.
– Что?
– Я сказала, стакан возьми.
– Да господи…
Пакет он всё-таки поставил. Не в холодильник – на стол. На клеёнке сразу расползлось мокрое пятно.
Галина Петровна вытерла его тряпкой.
– Где ты был?
– Гулял.
– С кем?
– Один.
– Полдня?
– Да.
– Где именно?
Он поднял на неё глаза.
– Ба, тебе карту нарисовать?
Вот в такие минуты ей особенно хотелось взять его за плечо, развернуть к себе и сказать: «Не смей». Но он уже был выше неё. И плечи у него стали не детские – длинные, жёсткие. Тронешь – только хуже будет.
– Пока живёшь у меня, – сказала она, – будешь говорить, куда ушёл и когда вернёшься.
– Я не в тюрьме.
– А я не надзиратель.
– Ну да.
В его «ну да» было столько злости, что у неё сразу свело щёку.
Он развернулся и ушёл в комнату, прихватив с собой пакет молока. Через секунду хлопнула дверь.
На кухне стало тихо. На стекле запотели уголки. В батарее сухо постукивало.
Она поставила суп греться, хотя понимала, что он не выйдет.
Потом всё равно выйдет. Ночью. Откроет холодильник, будет есть стоя, босиком на холодном линолеуме, и сделает вид, что никого рядом нет.
Она уже знала его новый порядок. Днём дверь закрыта, наушники, шаги туда-сюда. Вечером короткие ответы, взгляд мимо. Ночью скрип половиц, вода из крана, свет из-под двери. Он почти не спал. И она тоже.
***
Когда Наташа позвонила из Ярославля, сказала: «Мам, ну полгода, пока работу найду и всё более-менее устрою», – Галина Петровна ответила сразу:
– Конечно. О чём разговор.
Тогда ей правда казалось, что так будет лучше. Школа рядом. Комната есть. Еда дома. Не таскать же мальчишку по съёмным квартирам, пока Наташа с этим своим Сергеем что-то там налаживает.
Только Илью никто толком не спросил.
Он приехал в конце августа с двумя сумками и рюкзаком. Сам всё донёс до третьего этажа, от помощи отказался. Сел в своей старой комнате на диван и долго смотрел в пол.
– Разбирайся потихоньку, – сказала она тогда.
– Угу.
– Чай сделать?
– Не надо.
– Есть хочешь?
– Нет.
И всё. Будто не внук приехал, а кто-то чужой на время.
Первые недели она ещё думала – переезд, новая школа, возраст. Но потом он стал уходить без слова, отключать телефон, сидеть ночами в темноте и молчать так, что в квартире от этого молчания делалось тесно.
И она взялась за то, что умела.
– Шапку надень.
– Уроки сделал?
– Почему кружка в комнате?
– В десять дома.
– Не сиди ночью.
– Не хами.
– Отвечай, когда с тобой говорят.
Слова были привычные, обычные. Раньше они его не ранили. А теперь каждое замечание будто сразу попадало в больное место.
***
Через неделю после одной такой ссоры её вызвали в школу.
Классная, Елена Борисовна, была молодая, в мягком бежевом свитере и с усталым лицом человека, который весь день старается говорить спокойно.
– Ничего страшного пока нет, – сказала она, перелистывая журнал. – Но Илья стал очень нервный. Домашнее делает через раз. Может сидеть урок нормально, а может просто отключиться. Один раз ушёл с последнего без объяснений. Не дерётся, нет. Но на замечания реагирует резко.
Галина Петровна сидела на маленьком стуле у стены, держа сумку на коленях.
– Он всегда спокойный был, – сказала она. – Домашний.
Елена Борисовна кивнула.
– Я вижу. У него не поведение хулигана. У него, скорее, внутри много злости и напряжения. И он не понимает, куда это деть.
– Так а что делать?
Учительница помедлила.
– Наверное, не давить. Больше быть рядом. Без постоянного нажима.
Хорошо сказать – быть рядом. А как это делать, если человек смотрит на тебя так, будто ты ему мешаешь одним своим видом?
По дороге домой Галина Петровна зашла в магазин и купила его любимые сырки со сгущёнкой. Раньше он их очень любил. В детстве всегда просил два, а если давали три, один прятал «на потом» в верхний ящик холодильника, чтобы мать не съела.
Дома он сидел за столом, в наушниках, уткнувшись в тетрадь. Не писал, просто водил ручкой по полю.
Она положила пакет рядом.
– В школе была, – сказала.
Он снял один наушник.
– И?
– Говорили.
– Что именно?
– Что ты можешь лучше.
Он усмехнулся.
– Очень полезно.
– Илья, я серьёзно.
– А я нет, да?
Она помолчала.
– Я сырки купила.
Он посмотрел на пакет.
– Спасибо.
Когда-то от одного вида этих сырков он теплел лицом. Сейчас это «спасибо» было пустое, для порядка.
– Ты бы хоть сказал, что с тобой, – тихо сказала она.
Он надел наушник обратно.
– Всё нормально.
– Ненормально.
– У меня всё нормально.
– У тебя свет до трёх ночи горит.
Он швырнул ручку на стол.
– И что? Кому это мешает?
– Тебе мешает. Ты утром еле ходишь.
– Ба, отстань.
Она вышла и прикрыла дверь. И уже в коридоре поняла, что стоит, прижав пальцы к губам.
***
Наташа звонила обычно поздно. Сначала часто, почти каждый день. Потом всё реже. То смена, то «мам, я потом перезвоню». Голос у неё был быстрый, как у человека, который всё делает на бегу.
– Ну как он?
– Тяжело с ним.
– Мам, не начинай.
– А как не начинать? Он домой не приходит вовремя. Огрызается. Учителя жалуются.
– Переходный возраст.
– Наташа, это не только возраст.
Пауза. Где-то там хлопнула дверь, мужской голос что-то спросил.
– Я знаю, – сказала дочь тише. – Думаешь, мне легко?
Галина Петровна смотрела на тёмное окно кухни.
– Я не говорю, что тебе легко. Я говорю, что мальчику тяжело.
– Я его заберу, как только смогу. Я ж не бросила его.
Это «не бросила» прозвучало слишком быстро. Будто она и сама себя в этом уговаривала.
– Он так не чувствует, – сказала Галина Петровна.
– А ты объясни.
Вот тут ей хотелось спросить: «Почему я должна объяснять за тебя?» Но она промолчала. Если прижать Наташу, та сразу начнёт защищаться.
– Объясняю, – сказала она. – Только он уже не маленький. Ему мало слов.
После разговора она долго сидела на кухне. В комнате у Ильи что-то стукнуло, потом всё стихло. Она вспомнила Наташу в пятнадцать лет. Та тоже хлопала дверями, но у неё всё было наружу. А Илья держал внутри. И от этого делалось ещё хуже.
***
В субботу она решила прибраться у него в комнате.
Не потому что ей хотелось лезть. Просто на подоконнике стояли кружки с засохшим чаем, под кроватью валялись носки, и в комнате стоял тяжёлый запах – пыль, несвежая футболка, закрытое окно.
Он ушёл утром, бросив с порога:
– Я к Димке.
– Надолго?
– Не знаю.
Она сначала просто открыла окно, собрала кружки, стряхнула крошки с подоконника. На столе лежали тетради, зарядка, чеки, автобусный билет. Под одной тетрадью оказался листок, сложенный вчетверо.
Она не хотела читать. Правда не хотела.
Но увидела сверху Наташин почерк и развернула.
«Илюш, прости, что так вышло. Сейчас правда лучше тебе побыть у бабушки. Тут тесно, и у меня всё ещё неустойчиво. Я не хочу, чтобы ты видел меня в таком состоянии…»
Дальше было про работу, про то, что это временно, про «ты же понимаешь». Внизу «люблю тебя».
Галина Петровна села на край кровати и прочла ещё раз. И вдруг заметила, как много в этой записке «я». Я не хочу. Я не могу. Мне тяжело. Почти ничего про него.
Дверь открылась резко.
Илья остановился на пороге.
– Ты чего здесь делаешь?
– Я… убиралась.
Он увидел письмо в её руке.
Лицо у него сразу стало пустым.
– Дай сюда.
– Илья, я случайно…
– Дай.
Он подошёл, выдернул листок.
– Нельзя было просто не лезть?
– Я не рылась.
– Конечно.
– Я хотела кружки убрать.
– И письмо само тебе в руки прыгнуло?
Он говорил негромко. От этого было хуже.
– Я не собиралась…
– Да мне всё равно, что ты собиралась.
Он смял листок в кулаке.
– Это моё.
– Я понимаю.
– Нет, ты не понимаешь.
Он развернулся, но она зачем-то сказала вслед:
– Мать тебя любит.
Он остановился.
– Не надо.
– Илья…
– Не надо мне это говорить.
Он обернулся. В глазах было не только зло. Было ещё что-то такое, от чего у неё внутри сразу всё сжалось.
– Если любит, почему я здесь?
Галина Петровна открыла рот и не нашла честного ответа.
– У неё работа. Ей надо встать на ноги.
– А мне не надо?
– Ты не так понимаешь.
– А как? Объясни. Ты же всё объясняешь.
Она шагнула к нему.
– Не разговаривай так.
– А как мне разговаривать?
– Нормально.
– Нормально – это как? Сказать спасибо, что меня удобно пристроили?
– Илья!
– Что Илья? Я мешал? А может этот её Сергей мешал? Или квартира маленькая? Или я уже большой, можно отвезти к бабушке и жить дальше?
– Не смей так о матери, – сказала она.
И тут он посмотрел на неё так, что она на секунду даже испугалась не его, а того, сколько в нём накопилось.
– А ты не лезь между нами.
Он ушёл в ванную и заперся. Через минуту пошла вода.
***
Галина Петровна стояла посреди комнаты с его кружкой в руке. На полке криво стоял старый пластмассовый космонавт, которого Илья в детстве везде таскал с собой. И от этого почему-то стало ещё тяжелее.
Вечером он не вышел ужинать. Ночью она слышала, как он ходит по комнате. Один раз что-то стукнуло об стену.
На следующий день за завтраком он сам заговорил первым:
– Я после школы задержусь.
Она подняла глаза от чашки.
– Где?
– Просто задержусь.
– Насколько?
Он пожал плечами.
Вот тут бы ей и остановиться. Просто кивнуть. Но вчерашнее в ней ещё не отлегло.
– Телефон опять выключишь?
– Нет.
– Ты так говоришь, будто одолжение делаешь.
Он отодвинул тарелку.
– С утра уже началось.
– А что мне делать? Улыбаться, когда ты как чужой по дому ходишь?
– Так не смотри.
– Это мой дом.
– Именно.
Она сразу поняла, что сейчас всё пойдёт хуже.
– Ты забываешься, – сказала она.
– Да? А ты?
– Я для тебя всё делаю.
– Я не просил.
– Конечно. Ты вообще ничего не просишь. Только хамишь.
Он встал так резко, что стул проехал по линолеуму.
– Перестань со мной как с маленьким!
– А как с тобой? Ты ведёшь себя хуже маленького!
– Потому что вы все решили за меня!
– Кто все?
– Вы все!
Она тоже поднялась.
– Мать работает, чтобы тебя кормить, одевать, обувать. Я тебя приняла, школу рядом нашла, стираю, готовлю, жду, не знаю, где ты. И вместо спасибо одно хамство.
– Да не надо мне это твоё «приняла»!
– А что надо?
Он тяжело дышал.
– Чтобы меня оставили в покое.
– В покое? Совсем? Чтобы я делала вид, что тебя нет?
– Да хоть бы и так!
– Не смей.
– А что? Тебе же удобно. Суп сварила, правила сказала и всё, хорошая.
– Я тебе добра хочу.
– Нет.
– Что «нет»?
– Не добра. Ты просто хочешь, чтобы я был удобный.
Её будто ударили.
– Я?
– Да. Всем надо, чтобы я был удобный. Маме, потому что у неё новая жизнь. Тебе, потому что ты всё знаешь, как лучше. Учительнице, потому что журнал. Всем. Только меня никто не спрашивает.
– Перестань нести чушь.
Он посмотрел на неё сверху вниз – бледный, злой.
– Ты мне не мать.
Слова были тихие. От этого ещё хуже.
Галина Петровна даже не сразу поняла, что именно её так ударило. Она и так знала, что не мать. Но он сказал не про это. Он сказал: не лезь на это место. Не дави. Не делай вид, что можно всё закрыть собой.
Илья будто сам услышал свои слова только после того, как сказал. У него дёрнулось лицо. Но он всё равно схватил куртку и вышел.
Дверь хлопнула.
На столе осталась недоеденная каша. Ложка торчала в тарелке. За окном женщина в красной куртке вела на поводке мопса, и тот смешно переставлял лапы, обходя лужу.
***
Галина Петровна села. Потом встала. Потом опять села.
И только теперь до неё стало доходить что-то очень простое и неприятное.
Она всё это время не поддерживала его. Она пыталась заменить ему всех сразу – мать, дом, порядок, спокойствие. Как будто если она будет строгой, правильной и собранной, всё как-то удержится. А ему от этого было только теснее.
Его не было весь день. В восемь она надела пальто и пошла искать.
Сначала обошла двор, потом площадку за школой, потом стадион. На лавке сидели двое пацанов и щёлкали семечки. Ильи не было. Она дошла до торгового центра, заглянула в дешёвое кафе у остановки, потом в парк.
Нашла его уже совсем поздно, за гаражами у котельной.
Он сидел на бетонном блоке, в расстёгнутой куртке, с телефоном в руке. Не листал ничего, просто держал.
Она подошла и остановилась рядом.
– Замёрзнешь.
Он вздрогнул, но головы не поднял.
– Я не маленький.
Фраза была та же, но сейчас в ней не было злости. Только усталость.
– Я вижу, – сказала она.
Она села на соседний блок. Колени сразу заныли. Пахло сыростью, железом и дымом.
Они сидели молча. За котельной ровно гудело.
– Я не должен был так говорить, – сказал он.
– Я тоже много чего не должна была, – сказала она.
Он молчал.
– Я всё время лезу со своими правилами, да? – спросила она. – Как будто если сильнее держать, то будет лучше.
Он шмыгнул носом.
– Ты просто всё время давишь.
– Да.
– Я прихожу домой, а там сразу: где был, что ел, уроки, телефон, шапка, кружка, свет выключи… Я понимаю, что ты не просто так. Но меня как будто вообще не видно.
Галина Петровна кивнула.
– Я боялась, – сказала она. – Что если отпущу, ты вообще уйдёшь.
Он повернулся к ней. Лицо усталое, серое от недосыпа.
– Я и так уже ушёл.
Сказал спокойно. Как факт.
Она сглотнула.
– Знаю.
– Когда мама записку оставила, я сначала думал – ну на чуть-чуть. Потом понял, что она и сама не знает. И что если я скажу, что не хочу к тебе, всё равно ничего не изменится. Меня просто перевезли. Как вещь.
Последние два слова он сказал совсем тихо.
Галина Петровна спрятала руки в карманы пальто.
– Это плохо, что тебя не спросили.
Он молчал.
– И плохо, что я тоже приняла это как нормальное.
Ветер толкнул железную дверь гаража, она брякнула.
– Мама думает, я её ненавижу, наверное, – сказал Илья.
– А ты?
– Не знаю. Я когда с ней говорю, у меня сразу всё внутри сжимается. Я хочу нормально. А получается или молчать, или гадость сказать.
– Потому что тебе очень плохо сейчас.
Они помолчали.
– Я не мать тебе, – сказала она. – И не буду делать вид, что могу ею стать.
Он быстро посмотрел на неё.
– Но я бабушка. И я рядом. Не вместо всех. Просто рядом. Если получится.
Он опустил голову.
– Я иногда специально телефон выключаю. Чтобы вы все отстали.
– Я догадалась.
– И гуляю долго специально.
– Тоже догадалась.
– И грублю.
– Заметила.
Он шмыгнул носом, уже почти со смешком.
А потом сказал тихо:
– Я ночью не сплю, потому что думаю: если мама там устроится, я тут так и останусь. И как будто мне надо к этому привыкать. А я не хочу.
Она не стала его трогать. Просто сидела рядом.
– Ты не обязан делать вид, что тебе нормально, – сказала она. – И никто не должен делать вид, что это пустяк.
Он долго молчал.
– Ты ей скажешь?
Он потёр лоб.
– Не знаю.
– И не надо сейчас знать.
С неба посыпалась мелкая мокрая крупа.
– Пойдём домой, – сказала она. – Я пельмени сварю. Обычные. Без воспитания.
Он хмыкнул.
– Есть такие?
– Сегодня будут.
По дороге почти не говорили. У магазина он вдруг спросил:
– А ты правда в моей комнате только из-за кружек убиралась?
Она выдохнула в холодный воздух.
– Сначала да. Потом полезла дальше. Потому что тревожная.
– Ну, тревожная – да.
Дома он сам поставил телефон на зарядку на кухне. Сел за стол. Пока закипала вода, Галина Петровна достала пельмени, лавровый лист и чёрный перец.
– Ба.
– М?
– А можно ты не будешь спрашивать, где я был, что ел, сделал ли алгебру и почему у меня кружка в комнате?
Она обернулась от плиты.
– Можно.
– Совсем?
– Совсем не обещаю. Но сегодня – можно.
Он кивнул.
Через минуту сам сказал:
– Я у Димки был. Потом просто ходил. Ел шаурму. Алгебру не сделал. Кружка в комнате есть.
Она усмехнулась.
– Видишь. Когда не давят, человек способен на признание.
– Не привыкай.
– Поздно.
***
После ужина Илья не ушёл сразу в комнату. Остался сидеть, крутил вилку в пальцах.
– Если мама позвонит…
– Что?
– Не говори ей пока ничего.
– Хорошо.
– И… не говори, что я тут совсем поехал.
– Я и не собиралась.
Он кивнул.
– Но про то, что тебе тяжело, говорить будем, – сказала она.
Он вздохнул.
– Посмотрим.
Это было не согласие. Но уже и не отказ.