Салфетка была из обычной белой пачки, с вафельным рисунком. Алёна рисовала на ней карандашом для бровей, потому что нормальный карандаш остался в студии. Домик получался кривой, с дымоходом набекрень. Она начала второй, поровнее.
За окном стемнело рано. На подоконнике горели три свечи в разномастных подсвечниках, один стеклянный, один глиняный, а третий, если честно, чайная чашка без ручки. И всё равно красиво, если не приглядываться.
Платье висело на дверце шкафа. Синее, трикотажное, с круглым вырезом. Алёна купила его в сентябре по скидке и берегла. Сегодня повод: три года. Она отгладила подол так, что ткань стала чуть жёстче, чем нужно.
Скалка лежала на столешнице рядом с формой для пирога. Мамина, деревянная, с вытертой ручкой. Пирог с яблоками уже остывал на решётке, и в кухне пахло корицей и чуть подгоревшим краешком. Алёна всегда передерживала нижнюю корку, с детства.
Она посмотрела на телефон. Без пятнадцати семь. Провела пальцем по экрану и положила обратно, дисплеем вниз.
Стол она накрыла на двоих. Тарелки из набора, который подарила подруга на новоселье, белые с тонкой серой каймой. Бокалы для вина, купленные в хозяйственном у метро, по сто двадцать рублей за штуку. Два прибора, две салфетки, свёрнутые треугольником. Алёна поправила вилку, которая и так лежала ровно.
Хлопнула входная дверь. Максим вошёл в коридор, пахнув холодом и бензином. Кроссовки он сбросил у порога, куртку повесил на крючок, а не на спинку стула, и это означало: настроение хорошее.
- Пирог?
- Яблочный. Край немного...
- Нормальный край.
Он обнял её со спины, уткнувшись подбородком в макушку, и постоял так. Потом достал из кармана куртки что-то маленькое, завёрнутое в аптечный пакетик.
- Это от мамы осталось. Ну, то есть мамино. Хотел давно, не знал когда.
Браслет. Тонкий, золотой, с плетением в три нити и маленькой застёжкой-лодочкой. Алёна держала его на ладони и чувствовала, какой он лёгкий.
- Макс, я не могу.
- Чего не можешь.
- Ну это же... это семейное. Я...
Максим взял браслет, расстегнул замок, надел ей на запястье и защёлкнул. Без слов, без паузы, как поправляют штору или переставляют солонку. Вещь, и всё.
Браслет был холодный. Алёна повернула руку, и плетение блеснуло в свечном свете. Она хотела что-то сказать и не сказала. На запястье осталась резинка для волос, чёрная, растянутая, и браслет лёг рядом с ней, золото к резинке, и это было немного смешно.
Зазвонил домофон.
Максим посмотрел на неё. Алёна посмотрела на стол, накрытый на двоих.
- Я не приглашала, Макс.
- Я тоже.
Он снял трубку. Голос был хорошо слышен даже от двери: отчётливый, с придыханием, каждая согласная на своём месте.
- Максимушка, это мама. Я тут рядом проезжала, ну и... Не открывай, если заняты, конечно. Хотя я торт привезла. И вазочку.
Максим держал трубку, глядя на Алёну. Она стояла у стола, одна рука на краю столешницы, другая, с браслетом, прижата к бедру.
- Открывай, - Алёна достала из шкафа третью тарелку. Край у неё был чуть отколот, и она поменяла на целую.
Поставила третий бокал. Сдвинула свечи, чтобы места стало больше. Сняла с вешалки платье, переоделась в ванной за сорок секунд и вернулась, застёгивая молнию на ходу.
Карандаш для бровей она забыла на столе. Салфетка с домиками лежала рядом с солонкой.
Элеонора Витальевна вошла каблуками вперёд. Лодочки бежевые, с заострённым носом, зимнего сезона, судя по подошве. За ней потянулся шлейф духов, сладковатый с горькой нотой, из тех, что чувствуются за три шага. Алёна задержала дыхание на полсекунды, и Максим тоже, она видела по плечам.
- Добрый вечер, деточки. Ох, у вас тут... уютненько.
Она оглядела прихожую. Вешалка с курткой Максима, коврик из хозяйственного, зеркало, которое Алёна повесила сама, чуть криво, но ей нравился этот угол. Элеонора Витальевна сняла пальто и подержала его на вытянутой руке, пока Максим не забрал.
- Тесновато, но чистенько. Вы молодцы.
Она поставила на комод коробку с тортом и протянула Максиму пакет, перевязанный лентой. Он развернул. Ваза. Хрусталь, тяжёлый, с гранями, которые ловили свечной свет и дробили его на мелкие огоньки по стенам.
- Богемия, Максимушка. Ручная работа. Такую поискать надо, сейчас всё Китай, ты знаешь.
Ваза весила, наверное, килограмма два. Алёна приняла её из рук Максима, потому что он стоял с ней посреди кухни и не знал, куда деть. Хрусталь был гладкий и очень холодный. Она поставила вазу на буфет, в угол, где та смотрелась как бриллиантовое кольцо на прилавке скобяной лавки.
- Спасибо, Элеонора Витальевна. Красивая.
- Ну, надо же вам хоть что-то приличное в дом. Я не в упрёк, Алёночка, ты не подумай.
Алёна не подумала. Она пошла за тортом, чтобы убрать его в холодильник. По дороге заметила, что Элеонора Витальевна оглядывает кухню медленным внимательным взглядом, как человек, который ищет, за что зацепиться. Взгляд прошёлся по шторам, по холодильнику с магнитами из Анапы, по детскому рисунку на дверце, который подарил ученик из студии.
- А что это у нас за подсвечнички? Это чашечка, да? Мило. Мы так в студенчестве делали, в семидесятых.
- Мне нравится, - Алёна поставила торт на нижнюю полку. - Живой огонь всё-таки.
- Ну да, ну да. Живой.
Максим открыл бутылку вина. Красное, чилийское, из магазина у дома. Элеонора Витальевна надела очки на цепочке, прочитала этикетку, сняла очки. Цепочка качнулась.
- Чилийское. Ну, на каждый день сойдёт.
Она повернулась к Алёне. Платье. Алёна уже знала, что платье будет следующим.
- Синий тебе идёт, Алёночка. Свежо. Это из этих, из масс-маркета? Я не разбираюсь, у меня подруга одевается так, ей нравится. Удобно и... доступно.
- Спасибо.
- Нет, правда. Не у всех же возможности. Главное, чтобы чистенько.
Алёна поправила вырез. Не потому что сидел криво, а потому что руки потребовали занятия.
- Давайте за стол. Пирог стынет.
Максим подвинул стул для матери. Элеонора Витальевна села, расправив юбку двумя точными движениями. Сумку повесила на спинку. Алёна заметила: сумка была из тех, которые покупают один раз и носят десять лет, с потёртой бронзовой застёжкой и монограммой, почти стёршейся.
Пирог Алёна порезала на кухне, не за столом. Кусок для Элеоноры Витальевны получился чуть больше остальных, и она не стала перерезать.
- Яблочный? - Элеонора Витальевна рассмотрела кусок, как рассматривают обои в чужой квартире. - Ты сама пекла, хозяюшка?
- Сама. По маминому рецепту.
- Видно, что домашний. Покупной ровнее, но этот... этот со старанием.
Со старанием. Алёна взяла вилку и отрезала край своего куска. Яблоко было мягкое и сладкое, и она сосредоточилась на этом.
Максим ел и смотрел то на мать, то на Алёну. Он снял очки для чтения, когда мать вошла, и сунул их в карман рубашки. Без очков он щурился, и от этого выражение лица было неопределённое, ни за ни против.
За столом стало теснее. Элеонора Витальевна занимала пространство не размером, а присутствием: духи, голос, манера ставить локти. Алёна ела и считала уколы. Пока три, все мягкие. Разведка.
- Вы тут давно ремонт делали? - Элеонора Витальевна обвела глазами стены. - Потолок вроде ничего, но плинтуса... Максимушка, ты же строитель, неужели нельзя было ровнее?
- Плинтуса ровные, мама.
- Ну, тебе виднее. Тебе всегда виднее.
Она отпила вина. Поставила бокал точно на то место, с которого взяла.
- А помнишь Свету Барышеву? Ну, Раисы Львовны дочку. Она замуж вышла, за финансиста. Квартиру купили на Мосфильмовской. Там потолки три двадцать, Максимушка. Три двадцать.
Алёна доела пирог и отложила вилку. Она знала, кто такая Света Барышева. Элеонора Витальевна рассказывала о ней при каждой встрече, как о погоде в более удачном климате.
- У нас два семьдесят, - Алёна не знала, зачем это произнесла.
- Да, Алёночка. У вас два семьдесят.
Максим выпрямился на стуле. Он положил ладони на стол, по обе стороны от тарелки, и пальцы чуть раздвинуты, напряжены, будто собирается оттолкнуться.
- Мам, хватит про Барышеву.
- Что хватит? Я разве сказала что-то плохое? Рассказываю. Интересно же.
Максим попробовал сменить тему. Заговорил про новый объект, про торговый центр на окраине, который его компания начала в октябре. Элеонора Витальевна слушала, поворачивая ножку бокала двумя пальцами. Потом перебила.
- Максимушка, ты же помнишь тётю Любу? Она с папой в институте училась. Так вот, её невестка, представь, открыла свой салон. Красоты. Через два года окупился. Вот это, я понимаю, амбиции.
Она посмотрела на Алёну. Не на лицо, а ниже, на руки, которые лежали на коленях.
- А ты, Алёночка, всё в студии? С детишками? Зарплата, небось, смешная.
- Мне нравится моя работа, - Алёна развернула вилку остриями от себя. - Дети приходят, и...
- Ну конечно, нравится. Лишь бы нравилось. А квартира эта в ипотеке?
Максим поставил бокал. Громче, чем нужно. Стекло стукнуло о стол.
- Мы справляемся, мама. Хватит.
- Я просто спросила, Максимушка. Мать не может спросить?
Горячее было простое: курица с картошкой. Алёна знала, что будет дальше. Курица сухая, или картошка бледная, или подача деревенская, или всё вместе. Она поставила блюдо на стол и села.
- А-а, домашняя курочка. С картошечкой. Вкусненько, наверное. Я, правда, давно не ем жареное, но ради праздничка...
Элеонора Витальевна наколола кусочек курицы и поднесла ко рту. Жевала долго, с выражением человека, который выбирает формулировку.
- Суховата. Чуточку. Ты в следующий раз фольгой закрывай, Алёночка. Мамочка не учила?
- Мама учила. Я забыла фольгу.
- Бывает. У всех бывает.
Максим перестал есть. Нож и вилка легли на край тарелки параллельно, как на военном построении.
- Вкусная курица, Лён.
- Ну Максимушка, я же не говорю, что невкусная. Я говорю, суховата. Это разные вещи. Ты всегда путаешь критику и... ну, ладно.
Алёна подлила себе воды. Стакан стоял за бокалом, и она взяла его двумя руками, крепче, чем требовалось. Вода была из-под фильтра, чуть тёплая.
Элеонора Витальевна между тем ела картошку, нарезая кусочки ровно, одинаковые. Потом отодвинула тарелку и промокнула губы. Помада на салфетке оставила аккуратный полумесяц.
Она повернулась к Алёне и улыбнулась. Улыбка у неё была аккуратная, как маникюр, каждая линия на своём месте.
- Алёночка, а у вас с детишками? Вы думаете? Годы-то идут. У меня Максимушка в тридцать уже бизнес поднял, а вы всё рисуете с чужими детьми.
- Мы решим, когда...
- Когда, Алёночка? Когда? Мужчине нужен наследник. Это я тебе как женщина женщине.
Алёна сжала край салфетки. Ткань промялась под ногтями.
Максим медленно передвинул свой бокал левее. Потом солонку. Потом ложку, которая лежала рядом с ножом. Три предмета, по линейке, один к одному, ровнее, чем были.
Алёна видела, что он делает, и это пугало больше, чем повышенный голос.
- А я ведь внучков хочу. Не для себя, Максимушка. Для тебя. Чтобы было кому передать. Ты столько работал, строил, а кому?
- Мам.
- Что мам? Я правду говорю. Неприятную, но правду. Кто-то же должен.
Алёна рисовала вилкой по краю тарелки, не глядя. Круги. Один, второй, третий. Маленькие, ровные, зачем-то.
Элеонора Витальевна не видела. Она смотрела на руку Алёны, на запястье. Очки снова поднялись к глазам.
- О. Это мамин браслет. Ну, то есть бабушкин. Элеоноры Павловны. Ты знаешь, что ей его муж привёз из Риги, в шестьдесят восьмом? Настоящее рижское золото, три нити. Надеюсь, ты понимаешь, Алёночка, что это не бижутерия какая-нибудь. Это семейная вещь.
- Я понимаю.
- Ну, хорошо. Хорошо, что понимаешь.
Она поднесла бокал к губам, и взгляд у неё был другой. Уже не разведка, не прощупывание. Мишень нашлась: браслет на чужой руке.
Мужчины в нашей семье всегда делали неправильный выбор, произнесла Элеонора Витальевна. Между глотком вина и поправкой салфетки. Не Алёне, не Максиму. Стене, свечам, никому. Алёна услышала. Максим услышал тоже, она видела по тому, как он перестал щуриться и лицо стало определённым.
На безымянном пальце правой руки Элеоноры Витальевны белела вмятина, полоска от кольца, которого нет четвёртый год. Алёна замечала её при встрече. И думала, что Элеонора Витальевна тоже знает про эту полоску, но трогать не позволяет.
Элеонора Витальевна подняла свой бокал, повернулась к Алёне и задела её бокал локтем. Или рукой. Или кистью, в которой было ровно столько движения, сколько нужно.
Вино выплеснулось на платье. Красное по синему, тёмное пятно от ключицы до пояса, и на скатерть тоже, но скатерть была неважна.
- Ой. Ой, Алёночка, прости ради бога. Какая я неловкая. Хотя платье... ну, его постираешь, оно же не... ну, ты понимаешь.
Алёна встала. Платье прилипло к телу, мокрое и холодное. Она стояла и смотрела на пятно, и руки висели вдоль тела, и она ничего не сжимала и ни к чему не прикасалась.
Не заплакала. Не закричала. Не сказала ни слова.
Сложила свою салфетку вчетверо. Положила на стол, рядом с тарелкой. И пошла в ванную, закрыв за собой дверь без звука.
Максим сидел за столом. Мать промокала скатерть своей салфеткой, двигая бокалы быстро и аккуратно. Привычка человека, который убирает следы.
- Ну что ты сидишь, Максимушка. Случайность. Бокал неустойчивый, ножка тонкая. Надо нормальные покупать, а не эти...
Он не слушал. Он смотрел на дверь ванной, за которой ни воды, ни шагов, ни голоса.
Максим надел очки. Первый раз за вечер при матери. Мир стал резче: края предметов, морщины на скатерти, капля вина на ножке бокала, лицо Элеоноры Витальевны с его идеальными линиями и тенью от цепочки на шее. В кармане рубашки, рядом с оправой, лежал строительный карандаш. Он всегда его носил. Карандаш был тёплый от тела.
Элеонора Витальевна посмотрела на очки и поджала губы. Очки на Максиме были новые, с тонкой оправой. Раньше она говорила ему: очки делают мужчину старше. И Максим снимал. Десять лет снимал. Сейчас надел.
- Максимушка, ну зачем ты расстраиваешься. Я же любя. Всё, что я говорю, из любви. Ты это знаешь.
Он не ответил. Встал. Подошёл к буфету и взял вазу. Двумя руками, за широкую часть, как берут камень.
- Максим, осторожно, она дорогая.
Он поднял вазу на уровень груди. Постоял. И опустил на пол.
Хрусталь не разбивается бесшумно. Короткий полный звук, будто лопнуло что-то стеклянное и большое. Осколки разлетелись по плитке, один докатился до ножки стула Элеоноры Витальевны. Она отдёрнула ногу.
- Ты... что ты делаешь?
Максим стоял над осколками. Руки опущены. Голос ровный, без крика, без дрожи. По слову, как кладут кирпич.
- Это стекло. Красивое стекло. А Алёна, моя жена. Разница вот такая: стекло я могу разбить. Алёну нет. И ты не будешь.
Элеонора Витальевна перехватила цепочку от очков и сжала звено. На безымянном пальце белела полоска от кольца, и сейчас она прижимала этот палец к ладони.
- Ты мне грубишь. Мне, матери.
- Я тебе говорю. Ты извинишься перед Алёной. Сегодня. Сейчас.
- За что? За бокал? Я же нечаянно, Максимушка.
- За всё. За платьице. За хозяюшку. За деточку. За курочку. За потолки три двадцать. За Барышеву. Продолжить?
Каждое слово ложилось отдельно, с паузой. Не кричал. Говорил так, как говорят те, кто уже решил и произносит вслух для порядка.
Элеонора Витальевна смотрела на него. Потом на осколки. Потом снова на него.
- Ты выбрал. Ну, ладно. Мужчины в нашей семье...
- Мам. Я сделал правильный выбор. Уходи.
Она взяла сумку со спинки стула. Застегнула. Надела пальто в прихожей, одну пуговицу, вторую, третью. Каждую до конца, ни одной наспех.
Дверь хлопнула. Не сильно, но чётко.
На лестничной клетке застучали каблуки. Бежевые лодочки, заострённый нос, зимний сезон. Звук уходил вниз, этаж за этажом, и становился тише, и стих.
Максим стоял в коридоре. На полу блестели осколки. Свечи ещё горели, все три, и чашка без ручки отбрасывала кривую тень на подоконник. Пахло вином, духами и чуть-чуть корицей от пирога. Три запаха на одну кухню.
Он подошёл к двери ванной и тронул ручку.
- Лён.
- Я тут.
- Она уехала.
- Я слышала.
Он открыл дверь. Алёна сидела на краю ванны, держа мокрое платье за подол. На полочке над раковиной стоял её крем, зубная щётка в стаканчике, расчёска с деревянной ручкой. Маленькие вещи. Нормальная жизнь.
Вода текла из крана тонкой струйкой, и под ней лежала губка с мыльной пеной. Она пыталась застирать пятно. Пятно расплылось, стало бледнее, но не ушло. И она всё равно тёрла, потому что ей нужно было делать хоть что-то руками.
Максим сел рядом. Взял у неё губку. Потёр пятно. Ткань под пальцами была тёплая от воды, тонкая.
- Не отстирается, - Алёна прислонилась плечом к его плечу.
- Может, и нет.
- Платье жалко. Я его четыре месяца...
Она засмеялась. Не от радости, а от того, что больше нечего было делать с этим вечером, с этим пятном, с этой историей. Смех был короткий, немного мокрый, и Максим засмеялся тоже, и они сидели на краю ванны вдвоём и смеялись над пятном, которое не отстирывается, над вазой, которой больше нет, над вечером, который пошёл не так, а потом всё-таки так. Кран тёк. Губка лежала в раковине.
Они убирали осколки вместе. Алёна переоделась в домашнее, старую футболку Максима и джинсы, и вышла с совком и веником. Максим собирал крупные куски руками, не боясь порезаться. Строитель, восемь лет, руки привыкли.
На буфете осталась пыль от хрусталя, мелкая, почти невидимая. Алёна протёрла поверхность тряпкой. Тряпка была кухонная, в клетку, из тех, что продают по три штуки в упаковке.
Хрусталь на полу выглядел иначе, чем на буфете. Не парадно, не дорого. Битое стекло и битое стекло, неважно, Богемия или нет.
Один осколок, длинный и острый, оставил на кафеле белую царапину. Неглубокую, но заметную. Алёна провела по ней пальцем.
- Скол.
- Вижу.
- Останется.
- Пусть будет. Будем помнить.
Она посмотрела на него. Он стоял с совком в одной руке и куском хрусталя в другой, в кроссовках на босу ногу, потому что тапочки остались у двери.
Алёна подняла с пола салфетку, ту самую, с домиками. Она упала со стола, когда он бил вазу. Домики были целые. Два кривых рисунка карандашом для бровей, с дымоходами набекрень.
Салфетка легла на буфет, туда, где стояла ваза. Алёна сдвинула свечи обратно. Чашка без ручки чуть качнулась и встала.
Браслет на запястье был тёплый. Не тяжёлый и не лёгкий, не чужой и не совсем свой. Три золотые нити, застёжка-лодочка, чья-то давняя история, которая потихоньку становилась её.
За окном шёл снег. Алёна увидела, когда отдёрнула штору, чтобы открыть форточку. Снежинки были крупные, медленные. Они ложились на карниз и не таяли.
Максим мыл пол в кухне. Тряпку выжимал на совесть, и кроссовка скрипела по мокрому кафелю. Обычные звуки. Вечер, уборка, человек рядом.
На плите остывала курица. Они так и не доели.