Книга "Полынь - трава горькая"
Глава 1
Глава 4
– Полина! Полина! – принялась стучать в калитку Татьяна. – Да где ты есть-то?
– Тут я, Татьяна Ильинична! – поспешила к ней девушка.
– Врач ведь ты, пойдём со мной, посмотришь, а… – рыдала женщина, хватая её за руки. – Ой, горюшко…
– Я ж не врач, – покачала головой Полина, отстраняя от себя задыхающуюся старушку. – Я ветеринар…
– Да какая разница… Вынуть ведь из петли надо… Я одна боюсь…
Не говоря больше ни слова, Полина поспешила за старушкой, но та, едва добежав до своего двора, рухнула на лавку, стоявшую у забора, и махнула девушке рукой:
– Иди, я сейчас, отдышусь только… Ой, горюшко…
Полина увидела, что из домов выглядывают люди, кто-то уже вышел на улицу узнать, в чём дело, повернулась и решительно вошла в небольшой дровяной сарай, посреди которого на верёвке, всего сантиметрах в сорока от пола, болталось тело старого Кондрата.
Невольно ахнув, Полина испуганно остановилась, но уже в следующую минуту подняла глаза и сурово сдвинула брови: лицо старика было самого естественного цвета, губы и веки слегка подрагивали, а верёвка на тощей шее болталась слишком свободно, чтобы не позволить ему дышать.
– Кондрат Иваныч, вот ты совсем из ума выжил?! – сердито топнула ногой по земляному полу Полина. – Что за концерты ты тут устраиваешь?!
Старик открыл глаза, поморщился и громко чихнул:
– Фу ты! Подняла пыль! Зараза…
Полина молча подтащила к нему чурочку, встала на неё и принялась развязывать верёвку, которую, прежде чем накинуть на шею, старик продел под мышки.
– Нет, это же надо было до такого додуматься? – не выдержала она снова, помогая ему спуститься на пол. – Бабу Таню до смерти перепугал, народ переполошил, сейчас все сюда сбегутся…
– А я с тобой разговаривать не хочу, – выпятив обиженно нижнюю губу, проговорил Кондрат, прислушиваясь к шуму во дворе. – Я к тебе по-человечески приходил, а ты мне от ворот поворот выдала. А бабке так и сказал, что назло ей помру, если она мне выпивать не даст. А она такая: «Да помирай, мне жалко, что ли?!» Вот я и решил припугнуть её…
В это время в сарай ввалился галдевший на разные голоса народ, но тут же все умолкли, разглядывая вполне себе живого Кондрата и спокойно стоявшую рядом с ним Полину.
– Тю-ю-ю, Иваныч… Так ты не помер? – разочарованно прошамкала одна старушка. – А я глянуть хотела…
– Тьфу на тебя, старая, я ещё тебя переживу, – выругался Кондрат и охнул, так как растолкав всех, жена Татьяна бросилась ему в ноги:
– Родимый… ожил… Да что ж ты удумал-то, Кондратушка, а?
А потом, раскрасневшаяся, потная, растрёпанная, поползла к Полине:
– Полинушка, век тебя благодарить буду. Люди!!! С того света она мне мужа вернула!!! Вот ведь сила у неё какая…
Полина только руками всплеснула, заметив удивление и испуг на лицах хуторян:
– Да вы что! Опомнитесь! Никого я никуда не возвращала! Дед Кондрат пошутить так надумал, баба Таня. Разыграл он тебя. Под мышки верёвку продел, на ней и висел.
– Как под мышки?! – слова Полины не сразу дошли до Татьяны, и она, поднявшись, склонила голову. – Так это он что? Не по-настоящему, что ли?
– Ну! – кивнула девушка.
Татьяна заглянула в лицо Полине, потом обвела взглядом всех присутствующих и, наконец, остановилась на муже, который отвернулся, делая вид, что ищет свою трость. Тем временем испуг у всех прошёл, и народ стал посмеиваться – все знали неугомонного деда Кондрата, враля и балагура, который смолоду был первым затейником в округе. А потом и вовсе захохотали в голос, когда Татьяна, нащупав рукой сучковатое полено, замахнулась на мужа.
– Ах ты, прази-и-ит… Сморчок этакий!
Взвизгнув и растолкав всех, старик бросился вон из сарая, забыв о своей палке, без которой ещё утром не мог даже ходить. Сейчас он безо всякой опоры бегал по огороду, топча грядки, и пытался увернуться от своей благоверной, которая гневно кричала ему вслед:
– Куда по огурцам, ирод?! А?! Помереть хотел!? Сейчас помрёшь, вот как только я тебя догоню, так сразу и окочуришься!
Народ ещё долго потешался над разыгравшейся комедией, а Полина, покачав головой, ушла к себе домой и, уставшая от долгого несуразного дня, прилегла на диван и закрыла глаза. Она сама не заметила, как уснула и окунулась в такой реальный сон, будто всё это происходило с ней на самом деле. Сначала ей снилось, что она плывёт по реке и тело становится лёгким, почти невесомым. Вода ласково обтекает плечи, и ей так хорошо, так свободно, что хочется смеяться. Полина открыла под водой глаза и увидела, как солнечные лучи пробиваются сквозь толщу, рисуя на песчаном дне золотые дрожащие пятна.
Но, когда вынырнула, откинула мокрые волосы с лица и поплыла к берегу, вокруг резко потемнело. В один миг исчезло солнце, тени сгустились, и воздух стал холодным и липким, как мокрая простыня. Полина нащупала дно и сделала первый шаг, но вдруг опустила глаза и застыла на месте: на ней ничего не было. Она попыталась прикрыться ладонями, но руки не слушались – они были чужими, тяжёлыми, словно налитыми свинцом.
А на берегу стояли люди и смотрели на неё. Их взгляды жгли её тело, оставляли на нём невидимые ожоги. Полина задрожала не от холода, а от стыда и рванула назад, к воде. Спастись. Нырнуть, скрыться, исчезнуть в тёплой глубине, где никто не увидит, не осудит, не будет сверлить глазами её наготу.
Но река вдруг стала покрываться льдом.
– Полина! Полинушка, проснись!
Голос бабушки донёсся откуда-то издалека, но девушка сразу узнала его. Она дёрнулась, пытаясь открыть глаза, но веки были тяжёлыми, как каменные плиты.
– Полина! – снова позвал её голос, настойчиво, тревожно. – Проснись!
– Бабушка!
Она дёрнулась изо всех сил и открыла глаза.
В груди колотилось сердце, руки дрожали, а сарафан прилип к спине от холодного пота. Полина села на диване, хватая ртом воздух, и долго смотрела в окно, за которым тихо шумели окружавшие хутор берёзы. Никакой реки. Никаких людей. Только тишина и её собственное тяжёлое дыхание.
Она провела пальцами по лицу – мокрому, холодному – и прошептала:
– Это всего лишь сон, бабушка… Всего лишь сон.
***
Илья подошёл к калитке родительского дома и толкнул её, зашагав по посыпанной галькой дорожке, ведущей к крыльцу.
– Илюша! – обрадованно окликнула его мать, выходя из курятника с решетом, полным яиц. Но тут же, заметив его выражение лица, испуганно спросила: – Случилось чего?
– Ничего не случилось, мам, – ответил он. – Вот просто пришёл. Поживу у вас немного. Можно?
Лидия Ивановна ахнула, глаза её округлились, и она заморгала часто-часто, как всегда делала, когда волновалась.
– А Нина как же? Да что это вы? Поссорились, что ли? – выдохнула она.
Из дома на голоса вышел отец Ильи, Сергей Васильевич и остановился, заслоняя собой дверной проём. Он был крупным мужчиной, с тяжёлыми увесистыми кулаками и седой щетиной на подбородке.
– Что значит, «поживу немного»? – спросил он жёстко. – А семья что же?
– Ничего, – ответил Илья, глядя отцу в глаза. – Не пустишь, что ли?
Сергей Васильевич несколько секунд молчал. Потом скрестил руки на груди.
– Не пущу, – кивнул он, и голос его зазвенел от едва сдерживаемого гнева. – Ты мужик или кто? Жена, дети дома, а он – под мамкину юбку прятаться прибежал! Ты что, сопляк зелёный? Полаялись – помиритесь! А семью бросать – последнее дело. Так что поворачивай оглобли и дуй обратно!
– Не пойду, – сказал Илья, и в голосе его впервые за много лет прорезалась та самая твёрдость, которую отец всегда пытался в нём воспитать, но сейчас она была направлена против него самого.
– Что значит – не пойду? – взревел Сергей Васильевич. – Я тебе что сказал? Иди и разбирайся на месте! Детей настругал, а теперь отдельно пожить захотел? А Нина как же?
– А что мне Нина? – воскликнул Илья. – Я не хотел на ней жениться. Это вы меня заставили.
Лидия Ивановна всхлипнула и опустилась на лавку у стены, закрыв лицо руками.
– Илюша, как ты можешь? – прошептала она сквозь пальцы. – Нина – хорошая женщина. Детей растит, дом держит. Что тебе ещё надо?
– Я никогда не любил её, мама, – выдохнул Илья, и голос его дрогнул. – Вы меня уговорили. «Женись, Илья, девка видная, хозяйственная, всё равно жениться надо». Проходу мне не давали. И что? Сколько лет мы прожили, а она мне чужая. Дети – да, дети мои. Из-за них я и терпел. И больше не могу.
– Постой-ка, гусь лапчатый, – заговорил вдруг Сергей Васильевич. – Ты что, на стороне кого себе нашёл?!
– А хоть бы и нашёл! Вас больше не спрошу!
Сергей Васильевич побелел.
– Вон из моего дома! – гаркнул он, указывая рукой на калитку. – Паскудник! Позорить нас вздумал, на старости лет? Кобелина! Убирайся отсюда! А бросишь Нинку, не сын ты мне больше! Ясно тебе?!
Илья посмотрел на отца, на мать, которая сидела на лавке и трясла головой.
– Ясно. Спасибо, родители, век не забуду, – сказал он и, развернувшись, пошёл к калитке.
Лидия Ивановна бросилась было за ним, но Сергей Васильевич схватил её за плечо:
– Не смей! Пусть идёт. Ничего, помыкается, одумается…
Илья вышел за калитку и остановился. Он постоял с минуту, глядя на дорогу, которая вела к дому, где осталась его семья, а потом повернул в другую сторону – в лес, к старой охотничьей заимке, где можно было провести не одну ночь.
– Сынок! – взметнулся за спиной надрывный крик матери, ей что-то жёстко ответил отец, потом хлопнула дверь.
Но Илья даже не обернулся.