Инцитат на Патриарших
Animus aequus optimum est aerumnae condimentum
Все персонажи являются не очень художественной галлюцинацией, а любые совпадения в метафизическом объёме и реальной плоскости случайны.
Доктор Элиот Хайльман не любил Москву. Москва пахла дорогим бензином, кардамоном и тревогой — смесью, от которой у него начиналась мигрень. Но гонорар, предложенный за консультацию, был настолько велик, что Хайльман на время забыл и о мигрени, и о своем манхэттенском кабинете, и о последнем эксцентричном пациенте по имени Дональд, которому он выписал рисперидон, в полной уверенности, что тот им не воспользуется.
Теперь перед ним сидела женщина.
Хайльман мысленно отметил: яркая. Эффектная. Неотразимая. Она вошла в кабинет так, как входят только очень богатые люди или очень породистые скакуны — с той особой, врождённой грацией, которая не зависит от одежды, хотя одежда, разумеется, была безупречной. Длинные ноги, безупречная укладка и глаза, в которых читался одновременно ум, скука и легкое презрение ко всему живому. Она представилась Ксенией, и Хайльман профессиональным чутьём сразу понял: случай будет не хуже предыдущего.
— Доктор, — сказала она, закидывая ногу на ногу так, что это вышло почти ритуальным жестом, — я слышу ржание.
Хайльман поправил очки.
— Ржание? В каком смысле?
— В прямом. Внутреннее ржание. Как будто во мне живёт лошадь. И не простая, а очень... пафосная.
— Опишите, — Хайльман взял блокнот и приготовился записывать.
Где-то в подсознании у него уже зашевелилась мысль об архетипической инвазии, но он пока не решался её озвучить.
Ксения вздохнула, как вздыхает человек, вынужденный объяснять банальности.
— Мне снятся мраморные конюшни. Стойла из слоновой кости. Золотые поилки. И пурпур. Очень много пурпура. Слуги в тогах приносят мне овёс, смешанный с золотыми хлопьями. Я ем, и это божественно вкусно. А потом приходит Он.
— Кто — он?
— Калигула, — она произнесла это имя так, будто говорила о старом знакомом, который задолжал ей денег. — Молодой, безумный, красивый. Он называет меня Инцитатом. Говорит, что я его единственный друг. Что только я достойна быть консулом. Вы понимаете, доктор? Мне снится, что я — конь. Любимый конь римского императора. И знаете, что самое ужасное?
Хайльман подался вперёд.
— Что?
— Во сне мне это нравится. Я стою в стойле из слоновой кости, меня накрывают пурпурным покрывалом, и я чувствую... покой. А просыпаюсь — и снова эта Москва, эти пробки, эти люди, которые пытаются взять у меня интервью, тпру, ну или я у них. И я им всем как будто чужая. Как будто меня засунули в человеческое тело по ошибке.
Хайльман сделал пометку в блокноте: «Инвазия Инцитата. Грандиозное "Я" через образ священного животного». Потом вспомнил Трампа и добавил: «Возможная трансгенерационная передача, ощущаемая как реинкарнация, криптомнезия или псевдореминисценция… Требует наблюдения». Подумал ещё и приписал на полях: «Пациентка невероятно хороша собой, что, безусловно, усугубляет клиническую картину — красота такого уровня сама по себе есть форма нарциссической защиты. Яркая, эффектная, неотразимая. Почти богиня. Почти лошадь. Методы терапии: принятие трансгенерационной репликации с последующим прерыванием симуляции личностной идентичности, рисперидон».
— Ксения, — сказал он вслух, — я выслушал вас и хочу предложить небольшую гипотезу. Вы когда-нибудь слышали об архетипической инвазии?
— Это что-то из психологии?
— Это то, что происходит, когда ваше сознание настолько сильно, что пробивает временную оболочку и вступает в контакт с предыдущей версией вас. В прошлой жизни, Ксения, вы были конём. Но не просто конём. Вы были Инцитатом — самым знаменитым животным в истории человечества. Ваше детство в богемной семье, роскошь, внимание прессы, ощущение избранности — всё это резонирует с памятью Инцитата. Вы не слышите ржание. Вы вспоминаете, кто вы есть на самом деле.
Ксения молчала ровно пять секунд.
— Знаете, доктор, — сказала она наконец, — это звучит как бред. Но почему-то мне нравится. И что мне делать? Принимать таблетки?
— Я могу прописать рисперидон, — осторожно сказал Хайльман, прекрасно понимая, что сейчас повторится трамповский сценарий. — Но если честно, ваш случай сложнее. Вы не хотите избавляться от этого голоса, не так ли?
Ксения улыбнулась. Улыбка у неё была лошадиная — Хайльман только сейчас это заметил. Крупные, ровные зубы, слишком белые, слишком идеальные.
— А знаете, доктор, что Клавдий сделал с Инцитатом? — спросила она, поднимаясь с кресла.
— Уволил по цензу.
— Именно. Уволил, потому что конь не соответствовал имущественному положению. Бюрократическая крыса. А Калигула понимал: конь — это не животное. Конь — это символ. Символ того, что можно подняться выше любого депут… сенатора, если тебя выбрал император. И знаете, что?
Хайльман ждал.
— Я не буду ничего принимать. Я пойду на вечеринку. И посмотрю, кто из этих гламурных жеребцов заржает первым.
---
Выйдя из кабинета, Ксения достала телефон и набрала номер. После нескольких гудков ответил голос — тот самый, из недавних новостей.
— Дональд? Это Ксения. Слушай, тут такое дело... Я бы очень хотела взять у тебя интервью. Слушай, а ты знаешь, что у Калигулы был конь...
На другом конце провода Трамп хмыкнул и, прикрыв трубку рукой, прошептал куда-то внутрь себя: «Слышал? Там целая конюшня наших». И Нерон внутри него одобрительно заржал.
— Так вот, Я хочу взять у тебя интервью…
— В Риме…
— Конечно в Риме, где же ещё. Не забудь взять спички, мы там зажжём!
Чуть позже где-то в манхэттенском офисе доктор Хайльман открыл новую папку и написал на ней: «Инцитат/Трамп. Межвидовая реинкарнация. Возможен групповой сеанс». И сам не заметил, как в блокноте после этого появилась одинокая, совершенно непрофессиональная запись: «Иго-го»