Стена плача стоит уже два тысячелетия. Миллионы людей прикладывают ладони к её камням, вкладывают в щели между плитами свёрнутые листочки с молитвами, плачут. И почти никто не задаётся вопросом: а кто на самом деле разрушил то, что было за этой стеной?
Принято считать — римляне. Жестокий Тит, легионы, огонь войны. Это удобная версия. Она простая, понятная и почти полностью неверная.
Настоящая история куда неудобнее.
Иудея вошла в состав Римской империи в 63 году до нашей эры. Помпей занял Иерусалим, зашёл в храм, осмотрел сокровищницу — и не взял ни монеты. Приказал возобновить богослужения и ушёл. Это подтверждают и Тацит в «Истории», и сам Иосиф Флавий в «Иудейских древностях». Рим умел управлять провинциями: налоги — да, культ императора — обязательно, всё остальное — ваше дело.
В других провинциях местные жители легко пристраивали статуэтку императора к своему домашнему алтарю и жили спокойно.
В Иудее так не получилось.
Евреи к тому времени чтили только одного Бога и поклоняться идолам категорически отказывались. Долгое время это как-то улаживалось через компромиссы: в иерусалимском храме молились за здоровье императора — не ему, а за него. Рим закрывал на это глаза. Система работала.
Но в любой эпохе находятся люди, для которых компромисс — это уже предательство.
Их называли зелотами. Дословно — ревнители. Ревнители «истинного» следования заветам, непримиримые, убеждённые, что лучше война, чем мир с нечестивыми. Десятилетиями они вели подпольную работу: вербовали сторонников, копили оружие, формировали отряды.
В 66 году нашей эры римский наместник Гессий Флор, раздражённый и жадный, решил изъять часть храмовой казны. Это стало искрой.
Зелоты подняли открытое восстание. И — неожиданно для всех — победили. Сначала разгромили местный римский гарнизон, потом — войска сирийского наместника Цестия Гала. Иерусалим снова был еврейским.
Казалось бы — вот оно. Независимость. Свобода. Молись спокойно.
Но дальше началось то, о чём в популярных историях обычно не говорят.
Освободив город от римлян, зелоты принялись за собственных соотечественников. Тех, кто выступал за мир, называли предателями и расправлялись с ними. Иосиф Флавий, лично присутствовавший при этих событиях и впоследствии описавший их в «Иудейской войне», свидетельствует: умеренные лидеры убиты, сторонники переговоров уничтожены, два года запасов продовольствия — специально сожжены, чтобы у горожан не было соблазна сдаться.
Зачем? Затем, что фанатику нужна крайность. Когда нет выхода — люди дерутся до конца.
Рим ответил армией в шестьдесят тысяч солдат под командованием опытного военачальника Веспасиана. Тот не торопился. Окружил Иерусалим и просто ждал. Зачем рисковать людьми, если противник сам себя уничтожит?
Он не ошибся.
Пока Веспасиан ждал снаружи, внутри города шла своя война. Две еврейские группировки — умеренные идумеи под руководством Йоханана и непримиримые зелоты Шимона — воевали между собой прямо на улицах Иерусалима. Грабили жителей. Убивали тех, кто пытался бежать. Никто не смел выйти за ворота — и к римлянам, и просто так. Уйти из осаждённого города значило умереть от рук своих.
К началу осады в Иерусалиме собралось, по разным оценкам, от нескольких сотен тысяч до миллиона человек — беженцы со всей Иудеи пришли на праздник Пасхи и попали в ловушку. Продовольствия на всех не было. Голод стал страшнее любого легиона.
Веспасиана между тем избрали императором, и он уехал в Рим. Осаду продолжил его сын Тит.
И вот тут история выходит на финальный поворот.
Тит был потрясён тем, что происходило в городе. Он предложил переговоры — неоднократно. Посылал вестников, в том числе самого Иосифа Флавия, говорившего по-еврейски. Предлагал прощение, сохранение самоуправления, неприкосновенность храма.
Зелоты отвергали всё.
Иосиф Флавий цитирует слова Тита, произнесённые в момент, когда он уже понял — переговоров не будет: «Я предложил евреям мир, самоуправление и прощение всех их преступлений. Но они предпочли раздор согласию, войну — миру, голод — довольству и благополучию».
Зелоты засели в храме. Римляне ворвались в город. И в этот момент произошло то, что перевернуло всю последующую историческую память.
Храм горел снаружи. Римские солдаты начали тушить пожар. Между ними и зелотами, охранявшими здание, завязалась схватка. Когда зелотов обратили в бегство, один из них, убегая, бросил горящую головню внутрь святилища.
Не римлянин. Еврейский боец, защитник храма.
Это не домысел — это свидетельство Иосифа Флавия, человека, который стоял рядом и видел всё своими глазами.
Тит, по тем же свидетельствам, был в ужасе. Приказывал тушить. Но огонь уже перекинулся — и остановить его было невозможно.
Храм горел десять дней. Потом горел весь город. Улицы были завалены телами умерших от голода. Общее число погибших за всё время войны Иосиф Флавий оценивает более чем в миллион человек — хотя современные историки считают эту цифру преувеличенной, потери были катастрофическими в любом случае.
Тит приказал сровнять с землёй всё, что осталось.
Но одна часть стены уцелела. Западная опорная стена храмового холма — не сам храм, а его внешнее укрепление, подпорная конструкция, которую Ирод Великий начал строить примерно в 19 году до нашей эры и которую так и не успел достроить до конца. Строительство завершилось лишь при его правнуке Агриппе II — буквально за несколько лет до разрушения.
Она пережила всё. Стоит до сих пор.
Евреи были рассеяны по всему миру почти на два тысячелетия. На месте храма впоследствии выросла мечеть Купол Скалы — один из красивейших памятников исламской архитектуры, существующий и сегодня. История горькая и не имеющая однозначных виновных.
Вот что мне кажется важным в этой истории. Удобнее всего иметь одного виновного. Внешнего врага, чужака с факелом. Но факел бросил свой. Голод устроили свои. Запасы продовольствия сожгли свои. Переговоры срывали свои.
Рим дал повод для восстания. Рим провёл жестокую осаду. Рим разрушил город.
Но храм поджёг тот, кто считал его главным, за что стоит умереть.
Иосиф Флавий написал об этих людях с редкой точностью: «Они-то и ниспровергли город, хотя и принудили римлян против их воли поставить своё имя под этой безрадостной победой».
Стена плача стоит как напоминание. О том, что осталось. И о том, что было потеряно — и как именно.