Наполеон сказал это сам. После Бородина. После двенадцати часов битвы, которая унесла десятки тысяч жизней с обеих сторон: «Русские стяжали право быть непобедимыми». Человек, выигравший пятьдесят сражений, признал, что этого — не выиграл.
И всё равно через несколько дней вошёл в Москву.
Вот загадка, которую два века предпочитают не разворачивать до конца. Не потому что нет ответа. А потому что ответ неудобный.
7 сентября 1812 года на Бородинском поле сошлись две армии. Французская — опытная, победившая всю Европу. Русская — измотанная долгим отступлением, злая, готовая стоять насмерть. Двенадцать часов. Флеши Багратиона переходили из рук в руки восемь раз. Центр русской позиции — батарея Раевского — выдержал несколько атак, которые должны были её смять.
К вечеру Наполеон так и не бросил в бой Старую гвардию. Это был его резерв, его последний козырь. Он придержал его — потому что не был уверен в победе.
Это не моя интерпретация. Это факт, который сам Наполеон не скрывал.
Кутузов в рапорте в Петербург написал коротко: «После столь кровопролитного, хотя и победоносного с нашей стороны, от 26-го числа августа сражения, должен был я оставить позицию при Бородине». А в письме жене — без казённых формулировок: «Я, слава богу, здоров, мой друг, и не побит, а выиграл баталию над Бонапартием».
Два документа. Один — для официального отчёта. Другой — для себя.
Тогда почему русская армия ушла с поля?
Потому что кончились патроны.
Шестьдесят тысяч артиллерийских зарядов. Полтора миллиона ружейных выстрелов. Всё израсходовано за двенадцать часов. Снабжение шло из Москвы, от губернатора Ростопчина. Кутузов отправил прямой запрос: прислать немедленно на пятьсот орудий комплектных зарядов.
Ростопчин не прислал ничего.
Это не ошибка логистики и не случайность. В Московском арсенале на тот момент хранилось восемьдесят тысяч ружей, тысяча шестьсот тысяч патронов и другие боеприпасы. Ополчение в помощь Кутузову — сто шестнадцать тысяч человек — было собрано, но не вооружено. Ростопчин объяснял: оружия нет.
Писатель Глинка пришёл к губернатору лично, спросил в лоб. Ответ был такой: «Мы ещё не знаем, как повернётся русский народ».
Подумайте об этом.
Армия стоит без патронов. Ополченцы стоят без ружей. В арсенале — всё есть. Губернатор думает, как «повернётся народ».
На самом Бородинском поле в тот же день происходило кое-что ещё. Главный удар французов пришёлся по позициям 2-й армии — армии Багратиона. Левый фланг, флеши, центральные укрепления — всё это держал он. Его люди. Им не хватало всего: людей, снарядов, подкреплений.
На правом фланге стояла 1-я армия Барклая де Толли. Простояла за рекой до полудня. Историки деликатно называют это «предотвращением окружения».
Между Багратионом и Барклаем был открытый конфликт — один из тех, что не скрывали даже на высочайшем уровне. Багратион рвался воевать с первого дня войны, считал отступление изменой, писал доносы на главнокомандующего. Его не назначили. Назначили Барклая.
Почему на Бородинском поле, когда 2-я армия истекала кровью и заканчивала боеприпасы, артиллеристы 1-й армии не пришли на помощь — ответа нет. Официально.
Багратион был смертельно ранен осколком в том же бою. Он умер от гангрены через восемнадцать дней, 24 сентября 1812 года, в имении Симы Владимирской губернии.
Но и это не всё.
Начальник главного штаба генерал Беннигсен — тот самый, что участвовал в заговоре против Павла I — в разгар сражения вывел из засады в Утицком лесу корпус Тучкова. Вывел на открытые позиции, под прямой огонь французской артиллерии. Корпус был уничтожен практически полностью.
Это называлось манёвром.
2 сентября французские войска вошли в Москву. В тот же день город загорелся. Пожар продолжался четыре дня. Из почти девяти тысяч жилых домов сгорело больше шести с половиной тысяч. Из трёхсот двадцати девяти церквей — сто двадцать две.
Официальная версия: поджоги устроили французы, замётая следы мародёрства.
Только французам Москва была нужна целой. Они планировали зимовать. Часть пожаров им даже удалось потушить — при этом было задержано около четырёхсот поджигателей. Французский сержант Бургонь вспоминал потом: среди них были каторжники, мещане и — он описывал их как легко опознаваемых по мундирам — русские полицейские.
Ростопчин перед отъездом из Москвы отдал приказ вывезти все пожарные части с инвентарём.
Боеприпасы оставил. Пожарные машины забрал.
В опустевшей Москве французы нашли: сто пятьдесят шесть орудий, восемьдесят тысяч единиц стрелкового оружия, двадцать тысяч пудов пороха, двадцать семь тысяч артиллерийских снарядов и девять с половиной миллионов рублей наличными.
Всё это не сгорело.
Наполеон пробыл в Москве тридцать пять дней. Ждал переговоров. Александр I не ответил ни на одно его письмо. В октябре французская армия начала отступление — по уже разорённой дороге, в надвигающиеся холода.
Это и называется победой.
Тарутинский манёвр Кутузова — уход на юг, сохранение армии, перекрытие дороги на незатронутые войной провинции — оказался гениальным. Французы отступали и таяли. К декабрю от шестисотысячной Великой армии в боеспособном состоянии осталось несколько десятков тысяч.
Россия выиграла войну.
Но вот что остаётся за кадром официальных учебников: армия выиграла эту войну не только против Наполеона. Она выиграла её вопреки тому, что происходило внутри — в штабах, в губернаторских кабинетах, в решениях людей, которые должны были снабжать, поддерживать, вооружать.
Ополченцы, которые так и не получили ружья, были брошены в горящей Москве. Примерно пятнадцать тысяч раненых. Те, кого называли «народным ополчением» и кем так гордились в реляциях.
Раненых из регулярной армии — девять-десять тысяч — вывезли в Ярославль заранее.
Наполеон потом написал в мемуарах, что не понимал этой войны. Не понимал противника, который жертвует собственной древней столицей. Который сжигает то, чем сам дорожит, лишь бы не отдать врагу.
Он видел это как безумие или величие.
Возможно, он просто не мог допустить третьего варианта: что кто-то в этой истории жертвовал не своим.