Запруду звали Чёрной — не потому что вода мутная. Чистая была вода. А потому что глубоко. И потому что не дай бог.
Мельница стояла на отшибе.
Так у нас в деревнях всегда было — мельницу ставили подальше от изб, ниже по течению, там, где речка делала крутой поворот и образовывала тёмную глубокую запруду. У нас её звали Чёрной. Не потому что вода в ней была мутная. Чистая была вода, лесная. А потому что глубоко. И потому что не дай бог.
Старики, проходя мимо, крестились. Бабы детей за руку держали покрепче. А мужики, которые с зерном на помол шли, — те молчали. У мужиков с мельником разговор короткий: отдал зерно, забрал муку, поклонился — и пошёл.
Потому что мельник — он не как все.
Звали его Прохор. Был он лет сорока пяти, крепкий, чернобородый, говорил мало.
Жил один — жена померла родами лет десять назад, детей не нажил, родни в деревне не имел. Всё хозяйство — мельница да изба при ней, да пёс на цепи, который выл по ночам так, что слышно было через всю запруду.
И вот что про него говорили.
Мука у Прохора всегда была белее, чем у других мельников в округе. Жернова крутились ровно, не заедали. Зерно молол быстро — другие за день мешок едва осилят, а у него к вечеру три готовы. Соседи из дальних деревень нарочно к нему ездили — мол, у Прохора мука особая, хлеб из неё пышнее.
А ещё говорили: за все годы, что Прохор на запруде живёт, ни разу мельницу водой не сорвало. Хотя весной, когда лёд шёл, у других плотины ломало через раз. А у него — стоит. Будто кто её держит снизу.
Бабка Аксинья, что жила на краю деревни и всё про всех знала, как-то сказала тихо, чтобы только свои услышали:
— Не зря держит. Уговор у него.
Её спросили — какой уговор? С кем?
Аксинья только перекрестилась и говорить больше не стала.
А случилось это в конце июля. За три дня до Ильина дня.
Старики у нас знали: самое опасное время на воде — последние дни перед Ильёй. После второго августа вода становится чужая, холодная, и водяной уходит спать на дно до весны. А вот перед самым уходом — он и берёт последнюю жертву. Откуп себе на зиму. Так и говорили: «Перед Ильёй вода последний раз пьёт».
Бабы это знали. И к Чёрной запруде перед Ильёй в одиночку не ходили.
Авдотья, молодая баба, замужем второй год, собралась стирать. Соседки её звали с собой — они на дальнюю заводь шли, выше по течению, версты полторы от деревни. Там тоже бабы стирали, место чистое, мелкое, безопасное. Звали — пойдём вместе, веселее, да и спокойнее.
Авдотья отмахнулась.
— Что я туда полтора часа потащусь. У меня корзина одна, к обеду уже домой. Я к нашей запруде схожу, к мельниковой. Близко.
Соседки переглянулись. Одна попыталась:
— Дусь, а ты не знаешь разве — перед Ильёй-то…
— Знаю. Не маленькая. Я ж не купаться. Я ж только бельё прополоскать.
И пошла одна.
К обеду не вернулась.
Муж её, Степан, к вечеру забеспокоился. Соседи пошли искать. Нашли корзину на берегу, у самой воды. Бельё рядом — мокрое, недостиранное. А Авдотьи нет.
Кричали, звали. Запруду баграми щупать боялись — темно уже было. А ночью к Чёрной запруде в наших местах никто не пойдёт. Хоть самого князя зови — не пойдёт.
А Прохор-мельник в эту ночь у себя сидел. Свечу не зажигал. Окно его выходило прямо на запруду, и из окна того ему видно было всё — и берег, где Авдотья стирала, и воду, и место то самое, где она поскользнулась.
Видел он или нет, что случилось — никто не знает.
Утром, когда мужики снова пришли искать, Прохор вышел на крыльцо, постоял, посмотрел. И ничего не сказал. Только в избу вернулся.
Авдотью нашли через три дня. Всплыла. Лицо чистое было, как у живой. А на шее — синие пятна. Пять пятен слева. Одно справа. Будто кто держал её под водой за горло. Большой рукой. Очень большой.
Бабы выли. Степан в голос рыдал. А бабка Аксинья посмотрела на тело, перекрестилась и сказала только одно слово:
— Откуп.
Её спросили — какой такой откуп? Кому?
Аксинья опять не ответила. Но ночью того же дня пошла к мельнице.
Прохор её на порог не пустил. Стоял в дверях, чёрный, молчал.
А Аксинья ему и говорит — тихо, без злости, как о деле говорят:
— Ты ему её отдал. За муку свою белую. За жернова свои бойкие. За то, что мельницу твою водой не сносит. Думаешь, не знаю?
Прохор молчал.
— Каждый год ему откуп нужен. Раньше ты чужих отдавал — путников, прохожих. А в этот раз своя пришла, деревенская. Не побрезговал.
Прохор молчал.
— Запомни, мельник. Уговор такой есть, что когда откупа не будет — он тебя самого возьмёт. И не будет тебе срока ни в этом мире, ни в том.
Тут Прохор первый раз заговорил. Хрипло, низко:
— Иди отсюда, бабка. Пока цела.
Аксинья посмотрела на него долго. Потом повернулась и пошла. С крыльца обернулась:
— Год тебе. Год.
И ушла.
Прошёл год.
Прохор всё так же мельницу держал. Мука всё такая же белая. Жернова всё так же бойкие. Только в деревне его теперь обходили — далеко обходили, лесом, лишь бы мимо запруды не идти.
А на следующее лето, аккурат перед Ильиным днём, Прохор пропал.
Лодку его нашли посреди запруды. Пустую. Весло на дне, шапка на лавке. А самого нет.
Багры взяли — щупали три дня. Мужики уже не боялись — двадцать человек собралось, с попом из соседнего села. Поп воду святил, кадилом махал, молитву читал.
Тела не нашли.
Поп сказал: «Утоп — Бог его душу прибрал». А бабка Аксинья сказала: «Не утоп. Взял его. Как и обещано было».
Через месяц на мельницу приехал новый мельник. Молодой, пришлый, неизвестно откуда. Назвался Игнатом. Поселился в той же избе, где Прохор жил. Пса его, что выл по ночам, на цепи оставил.
А через полгода у Игната мука стала белее всех в округе.
Чёрная запруда стоит и теперь.
Мельницы давно нет — сгнила, обвалилась, брёвна водой унесло. Остался только фундамент в траве, да колесо ржавое в осоке лежит. Деревня тоже обмелела — половина изб заколочена, молодёжь в город уехала.
А запруда стоит. Вода в ней такая же тёмная, лесная.
И когда летним вечером кто-нибудь из дачников идёт мимо, бывает, слышит странное. Городские, они мест наших не знают, не боятся. Идут и слышат.
Будто жернова крутятся.
Тяжело, ровно, ритмично — гу-у-х, гу-у-х, гу-у-х.
Хотя крутиться им нечем. И некому.
Что в этом сказе правда
История рассказана. Теперь по порядку — что в ней народная правда, а что художественный вымысел.
Правда — то, что мельников на Руси боялись.
Это зафиксировано во множестве этнографических источников — у Сергея Максимова в «Нечистой, неведомой и крестной силе» (1903), у Дмитрия Зеленина в «Восточнославянской этнографии», у Афанасьева. Мельник в крестьянской традиции считался «знающимся». Это значило, что он водит дела с водяным. Его не звали на свадьбы. С ним не дружили. После его смерти в избе перестилали полы, чтобы дух не остался.
Правда — обряд жертвы водяному.
При пуске новой мельницы хозяин должен был бросить в омут чёрного петуха — это был откуп водяному за то, что тот «пустит» воду крутить колесо. Этот обряд зафиксирован Зелениным в нескольких губерниях — Вологодской, Архангельской, Олонецкой. В некоторых местах вместо петуха топили кота, в особых случаях — лошадиный череп.
Правда — опасность последних дней перед Ильиным днём.
«Илья-пророк в воду льдинку бросил» — это прямая цитата из народного календаря. После 2 августа купаться было нельзя: вода становилась «чужой». Но особенно страшными считались последние дни перед Ильёй — народная традиция говорила, что водяной перед уходом на дно требует «последнюю жертву на зиму». Этот мотив зафиксирован Максимовым и Афанасьевым в нескольких регионах.
Правда — синие пятна как «следы пальцев водяного».
Утопленников с характерными следами на шее в народе считали жертвами водяного. Афанасьев в «Поэтических воззрениях славян на природу» приводит несколько таких случаев из быличек. Современная судебная медицина объясняет эти пятна посмертными изменениями. А в крестьянской логике это были отпечатки руки.
Правда — и про откуп.
Былички о мельниках, которые «отдают» водяному путников или односельчан за процветание мельницы, есть в сборниках Эраста Зорина (Олонецкая губерния) и в записях экспедиций РГО конца XIX века. История эта типовая, не привязанная к одной деревне. И поэтому она считалась народной правдой: её рассказывали в десятках мест, и в каждом верили, что у них «такое тоже было».
Вымысел — конкретные имена и место.
Прохор, Авдотья, Степан, Игнат, бабка Аксинья — это собирательные имена, типичные для русской деревни XIX века. «Чёрная запруда» — обобщённое название. Таких «Чёрных омутов» и «Чёрных запруд» в России десятки. Конкретно эта история не задокументирована. Она сложена из десятков похожих.
Вымысел — финальный звук жерновов.
Это мой авторский ход. Но он опирается на реальный фольклорный мотив: на заброшенных мельницах, по народным поверьям, и через сто лет можно услышать звуки помола, скрип колеса, голос мельника. Зеленин записал такие былички в Вятской губернии в 1910-х годах.
Так было ли это на самом деле?
В каждой конкретной деревне — может быть, и нет.
А в народной памяти — было. Тысячу раз было. И снова, и снова.
Потому что водяной — он не сказка. Он то, чем русский крестьянин объяснял мир: почему утонула молодая баба, почему мельник живёт богато, почему мельницу не сносит весенним льдом. У него на всё был ответ. Страшный, но ответ.
А у нас сейчас ответов нет.
Поэтому мы и слушаем эти истории.
А кто держал избу
Прохор жил один, на отшибе, у тёмной воды. Уговор у него был страшный — за муку белую, за жернова бойкие он платил Водяному людьми.
Но большинство деревенских жили не на отшибе. Жили в избе. С мужем, с детьми, со стариками, со скотиной за стеной. И у каждой такой избы тоже был свой хозяин.
Его не называли по имени. Звали «дедушка», «сам», «доброжил». Жил он за печкой. Иногда под порогом. Иногда в голбце, в подполе — там, где спускались за капустой. Был маленький, седой, в рубахе подпоясанной. Кто говорил — лохматый. Кто говорил — на хозяина дома похож, лицо в лицо.
И с ним договаривались. Только не страхом. Не петухами в омут. Молоком. Хлебной корочкой за печь. Тихим словом перед сном: «Дедушка, спи спокойно».
Если уважали его — он держал дом. Скотина не болела. Деньги в избе не переводились. Дети росли. Если не уважали — мучил коней, путал гривы, наваливался ночью так, что не вздохнуть. А если совсем плохо становилось хозяевам — уходил. И тогда дом стоял пустой при живых хозяевах. Разваливался год за годом. Семья хирела.
Звали его Домовой. О том, как с ним знакомились в новой избе, что он показывал во сне и почему его смерть была страшнее пожара, — следующий сказ.
Подписывайтесь, чтобы не пропустить.