Света отмечала пятьдесят пять. Стол с салатами, тёплое вино в графине, на тарелках что-то с гранатовыми зёрнами. Алла подошла ко мне с бокалом и посмотрела долго, как смотрят на ценник.
– Ты слишком хорошо выглядишь для своего возраста, – сказала она. – Это подозрительно.
Я провела ладонью по ключице. Там лежит тонкая цепочка, мамина. Я делаю так, когда нужно несколько секунд, чтобы не ответить сразу.
– Спасибо, – сказала я.
– Это не комплимент, Вер.
Она крутила кольцо на безымянном пальце. Тяжёлое, с тёмным камнем. У неё на каждой руке по два таких, она их перебирает, когда говорит важное.
Света позвала всех к торту, и разговор не закончился. Он только начался.
Мы знакомы с восьмого класса. Сорок лет. Это срок, при котором человек становится не другом, а привычкой. Алла была у меня на свадьбе, я была у неё. Мы вместе хоронили её отца, я держала её за плечи, когда у неё в подъезде застрял лифт, и пять минут она думала, что не выберется. Я знала про её мужа всё, что она хотела рассказать. Она про моего знала всё, что мне самой было не очень приятно вспоминать.
После пятидесяти у нас будто кто-то развёл стрелки часов. Я стала ходить в бассейн три раза в неделю. По вторникам йога, по выходным длинная прогулка с собакой через парк. Не ради красоты. Просто без этого я начинаю просыпаться в четыре утра и считать ошибки.
Алла перестала. Сначала кофе с молоком и булочкой, потом ужин в одиннадцать, потом ноги отекают, и врач сказал, и врача больше не слушали. Она всё это рассказывала мне сама. С усталой иронией.
– Ну что, Верка, – говорила она. – Тебе хорошо. Ты вон какая.
Я улыбалась и переводила тему. Я знала, что любой ответ будет неправильным.
На следующее утро после юбилея Алла позвонила.
– Слушай, давай по-честному. Что ты колешь?
– Я не колю, Аллочка.
– Я тебе как подруге. Никому не скажу. Препарат как называется?
Голос был такой, будто она уже не в первый раз так со мной говорит. И правда, не в первый. Раз в полгода, точнее не скажу. Я отвечала одно и то же: я не делаю инъекций, я не была у косметолога, у меня в ванной только дневной крем за восемьсот рублей и солнцезащитный. Она не дослушивала.
– Ну Вер, ну я же вижу. У меня глаз намётанный. У тебя кожа другая.
Я положила телефон на стол экраном вниз. Подошла к окну. По двору шёл мужчина с двумя пакетами, и один пакет порвался, и из него покатилось яблоко, и он смотрел на это яблоко так, будто его предали. Я стояла и смотрела на этого мужчину, пока не отпустило.
Потом подняла трубку.
– Алл, давай сходим в бассейн. У меня есть гостевой пропуск.
– В какой бассейн, ты что. Я в купальник не влезу.
– Влезешь.
– Иди ты.
Она засмеялась и положила.
Через неделю мы встретились в кафе. Алла заказала эклер и капучино. Я чай.
– Ты всё ещё на этой своей диете?
– Я не на диете.
– Ну да, конечно.
Она ела эклер и смотрела на меня поверх чашки. И вдруг сказала:
– Знаешь, Свету тоже на торжестве обсуждали. Кто-то решил, что у неё подтяжка.
– У Светы не было подтяжки.
– Я знаю. Но люди же думают. Так устроено.
В этом «так устроено» было всё. Что женщине после пятидесяти полагается выглядеть устало. Что если ты выглядишь иначе, ты что-то скрываешь. Что норма, это её отёкшие ноги и её эклер, а не моя цепочка на ключице и не мои вторники в бассейне.
Я снова провела ладонью по ключице. Цепочка была тёплая.
– Алл, а если я просто высыпаюсь?
– Не смешно.
– Я не шучу.
Она махнула рукой и заказала второй эклер.
Ещё через неделю она пришла ко мне в гости. Без повода, просто «была рядом». Я заварила чай, достала печенье. Она сидела на кухне и рассматривала всё подряд, как риелтор перед сделкой. Холодильник. Шкафчики. Подоконник с базиликом.
– У тебя так чисто.
– Я убиралась с утра.
– Ты всегда убираешься с утра?
– По субботам.
Она помолчала. Потом спросила, можно ли в ванную. Я кивнула.
Её не было долго. Минут восемь. Я сидела и слушала, как в коридоре чуть скрипит дверца под зеркалом, там у меня полка с косметикой. Скрипнула один раз. Потом второй. Потом тише, аккуратнее.
Я допила чай.
Когда она вернулась, у неё было лицо человека, который что-то нашёл, и человека, который ничего не нашёл, одновременно. Она крутила кольца на обеих руках.
– У тебя там, – сказала она, – действительно ничего нет.
– Я говорила.
– Я думала, ты прячешь.
– Алл.
– Что Алл, что Алл. Ну скажи мне правду. Тебе же не жалко.
Я встала, подошла к сумке, достала пропуск в бассейн. Гостевой, на один раз. Лежал там с осени, я всё забывала его кому-нибудь отдать.
– Вот, – сказала я. – Завтра в десять. Я зайду за тобой.
Она посмотрела на пропуск. Молчала. Потом сказала:
– Я не пойду.
– Почему.
– Потому что мне не это нужно.
Это и был тот момент. Не громкий, не киношный. Просто слова, сказанные на моей кухне, между двумя чашками с остывшим чаем.
Ей не нужен был мой секрет. Ей нужно было, чтобы я перестала.
Чтобы я тоже отекла, тоже махнула рукой, тоже села с эклером и сказала: ну да, ну ладно, что уж теперь. Тогда бы её жизнь стала нормой. А пока я хожу в бассейн по вторникам, её жизнь остаётся выбором, который она сделала. Каждый день делает заново.
Я не сказала ей этого. Это было бы жестоко, и она бы не услышала.
– Допивай чай, – сказала я. – Уже остыл.
Она допила. Ушла. На пороге обняла меня, чуть дольше, чем обычно, и шепнула:
– Ты только не обижайся.
– Я не обижаюсь, Алл.
И не обижалась. Это была правда.
Мы стали реже видеться. Не поссорились. Просто я перестала звонить первой. Раньше я делала это всегда. Теперь нет.
Иногда мне не по себе. Сорок лет, это много. Я смотрю на старые фотографии, и там мы обе молодые, и я не понимаю, где между той девочкой в зелёной куртке и этой женщиной в тяжёлых кольцах потерялась развилка.
Потом я иду в бассейн. Запах хлорки, холодный кафель, дорожка номер четыре. Я плыву и считаю до пятидесяти, потом ещё раз до пятидесяти. И когда выхожу, ладонь сама находит ключицу. Цепочка тёплая. Мама носила её, когда ей было столько, сколько мне сейчас, и она тоже не сдавалась. Просто тогда это никого не раздражало.
Я правильно сделала. Наверное.