НАЧАЛО РАССКАЗА:
Глухой, смачный удар, пронзительный визг тормозов и душераздирающий скрежет рвущегося металла разорвали деревенскую тишину. Илья принял основной удар на себя. Его тело отбросило ударной волной на несколько метров, а тяжёлый внедорожник, потеряв всякое управление, на полной скорости съехал с дороги и с чудовищной силой врезался в огромный, вековой дуб. Сработавшая подушка безопасности выстрелила, ударив Веру в грудь, но она с такой силой ударилась головой о боковое стекло, что мгновенно потеряла сознание.
Евгения кубарем покатилась по глинистому склону на самое дно глубокого оврага, чудом избежав серьёзных травм. Она с трудом поднялась на ноги, обдирая ладони о корни, и в полном шоке подняла полный ужаса взгляд на искореженный, дымящийся металл той самой машины, которая только что неслась на них.
Этот страшный звук — визг тормозов и грохот падающего тела, острый запах бензина и отчаянный, полный боли и отчаяния крик Романа стали тем самым мощнейшим психологическим триггером, который сломал последний защитный барьер в её сознании. Защитный блок, возведённый мозгом после той страшной аварии, рухнул в один миг, словно кто-то невидимый щёлкнул выключателем в тёмной, пыльной комнате. Кадры из прошлого обрушились на неё оглушительной, ослепительной лавиной: пьяный отец, добрые глаза Варвары, строгий голос Зои Семёновны, распахнутое окно в палате реабилитационного центра, диктофон с той самой, очищенной записью разговора, поддельное свидетельство о браке и, наконец, Роман — её любимый, её единственный, её Рома.
— Женя, Женечка, родная моя, ты жива? — Он уже склонился над ней, сползая по склону. Его руки дрожали крупной дрожью, когда он ощупывал её плечи, руки, лицо, пытаясь понять, нет ли у неё серьёзных травм. — Посмотри на меня, умоляю, открой глаза!
Евгения медленно открыла глаза. Они больше не были пустыми и равнодушными, как у чужого человека. Они были полны слез и безграничной, всепоглощающей любви, узнавания и благодарности.
— Роман… — выдохнула Евгения, судорожно, до боли, вцепилась в лацканы его куртки и прижалась к его груди, как к единственному спасению в бушующем море. — Рома, я всё вспомнила! Всё! Это Вера… это она подстроила твою аварию, и она хотела убить меня! Она хотела убить нас обоих!
— Знаю, любимая, я всё знаю, — он покрывал её лицо, волосы, руки быстрыми, отрывистыми поцелуями, не в силах надышаться ею. — Я вижу тебя, слышишь? Я снова всё вижу! Прости меня, дурака, что тогда не сказал тебе, не предупредил. Прости, что подверг тебя такой смертельной опасности.
Они с трудом выбрались на дорогу, поддерживая друг друга. Нина, услышавшая чудовищный грохот из амбулатории, уже бежала к ним навстречу, прижимая к груди аптечку и заливаясь слезами. Илья Павлович лежал на траве, бледный как мел, как смерть, но его грудная клетка вздымалась — он был жив. Он был в сознании.
— Илья Павлович, не смейте умирать, держитесь, пожалуйста, ради бога! — всхлипывала Нина, дрожащими руками перевязывая ему глубокую рану на голове.
А Роман, не теряя ни секунды, уже вызывал по телефону санавиацию и полицию.
Илью Павловича на санитарном вертолёте доставили в городскую больницу. Роман и Евгения поехали следом. Целые сутки в реанимации показались всем вечностью. Роман и Евгения, не смыкая глаз, просидели в холодном, казённом коридоре, крепко держась за руки, боясь потерять друг друга снова. Наконец, двери реанимации открылись, и вышел усталый, осунувшийся за эту ночь врач.
— Ваш спаситель, можно сказать, родился в рубашке, — устало, но с облегчением сообщил доктор. — Жить он, безусловно, будет. Множественные переломы, тяжёлая черепно-мозговая, потребуется очень долгое и сложное восстановление, но угрозы его жизни сейчас уже нет. — Он перевёл взгляд на Евгению. — А вас, Евгения Ивановна, я попрошу пройти со мной на осмотр. Вам обязательно нужно обследоваться после такого сильнейшего стресса и падения.
Роман остался ждать, сжимая в кармане кулаки, а через полчаса врач вернулся. На этот раз его лицо светилось сдержанной, но искренней улыбкой.
— Ну что ж, Роман Викторович, можете забирать свою супругу домой, — сказал он. — С ней, слава богу, всё в полном порядке.
— Слава богу, — выдохнул тот, чувствуя, как камень сваливается с души.
— И позвольте вас горячо поздравить, Евгения Ивановна, — добавил врач, поворачиваясь к ней. — Вы беременны.
Роман застыл на месте, не веря своим ушам.
— У нас… у нас будет ребёнок? — переспросил он охрипшим голосом.
— Анализы крови и предварительное УЗИ не оставляют на этот счёт никаких сомнений, — тепло улыбнулся доктор. — И, судя по некоторым необычно высоким показателям, беременность вполне может оказаться многоплодной. Но более точный прогноз вам уже даст ваш профильный врач в женской консультации. Главное сейчас для вас — обеспечить вашей супруге полный, абсолютный покой и оградить её от любых, даже малейших, стрессов.
В палату к Евгении Роман вошёл на ватных, не слушающихся ногах. Она сидела на кушетке, бледная, уставшая, но её глаза сияли таким счастьем, что у него перехватило дыхание. Он медленно опустился перед ней на колени, прямо на казённый кафельный пол, и осторожно, благоговейно, уткнулся лицом в её пока ещё плоский живот.
— Я люблю тебя, слышишь? — шептал Роман, целуя её руки, её пальцы, её запястья. — Я люблю вас обоих — или вас троих! — и больше я никому и никогда не позволю вас обидеть.
Оставив Евгению под круглосуточной, вооружённой охраной Соболева в самой лучшей и безопасной палате, Роман переоделся в строгий, безупречный костюм и галстук. Пришло время безжалостно и окончательно закончить эту затянувшуюся войну.
В огромном, стеклянном конференц-зале его компании собрались все ключевые акционеры и члены совета директоров, которых наспех, экстренно созвал Борис Николаевич. Рейдер стоял за трибуной, торжествующий и самоуверенный, готовый зачитать перед всеми приказ о слиянии и поглощении. Веры, кстати, там не было — после той аварии она лежала в спецпалате городской больницы под круглосуточным конвоем полиции.
Двери конференц-зала с грохотом распахнулись. Внутри повисла мёртвая, напряжённая тишина. Вошёл Роман. Его шаг был твёрдым, чеканным, уверенным. Он медленно, ни на кого не глядя, подошёл к своему законному месту во главе стола и эффектным, отточенным жестом снял тёмные очки, бросив их на полированную столешницу.
По залу пронёсся единый, нестройный вздох изумления и шока.
— Роман, что это значит?.. Ты… — Борис Николаевич запнулся на полуслове, глядя в холодные, абсолютно осмысленные, пронзительные глаза сына.
— Всё предельно просто, — ледяным тоном объявил Роман, обводя присутствующих жёстким взглядом. — Я всё вижу. Вижу и тебя, отец, и каждый из твоих поддельных, липовых документов. Каждую грязную юридическую ловушку, которую ты и твоя свора бандитов пытались мне подсунуть. — Он бросил на стол увесистую, внушительную папку. — Здесь результаты полного, независимого аудиторского расследования. Твой финансовый директор Руднев уже сейчас даёт официальные показания о том, как вы вместе пытались искусственно обанкротить мою компанию. Здесь же копии доверенностей, которые признаны недействительными судом, потому что всё моё имущество уже давно и на законных основаниях переписано на мою жену — Евгению Ивановну Белозёрову. Я абсолютно дееспособен и клянусь, я уничтожу каждого, кто посмеет покуситься на то, что по праву принадлежит моей семье.
Борис Николаевич побледнел так, что его лицо приобрело землистый, серый оттенок. Он понял мгновенно — это полный, безоговорочный проигрыш.
— Ты всегда был жестоким противником, Роман, — прохрипел он, криво усмехаясь и опускаясь в своё кресло. — Весь в меня, как ни крути.
— И ради чего всё это, скажи? — продолжил Роман, сверля отца презрительным взглядом. — Ради каких-то дурацких денег? Ради моей жены и наших будущих детей? — Он сделал паузу. — Мы ждём тройню. Так что, как видишь, мне есть ради кого жить и бороться. И я сделаю всё, чтобы они никогда в жизни не узнали, что такое предательство близкого человека.
При этих словах лицо Бориса Николаевича перекосило, но не от запоздалого раскаяния, а от ледяного, отчётливого понимания своего полного, тотального краха. Он вдруг осознал, что Роман теперь будет драться за свою семью насмерть. У него на руках все козыри, и он не уступит ни пяди. А он, Борис Николаевич, всю свою жизнь шедший по головам, прекрасно умел признавать своё поражение, когда дальнейшая, бессмысленная борьба грозила ему реальным, долгим тюремным сроком.
— Что ж… красиво сыграно, сын, — процедил он сквозь зубы, тяжело поднимаясь со своего места. — Ты загнал меня в угол. Я отступаю.
— Это не игра, — ледяным тоном оборвал его Роман. — И отступишь ты только на моих условиях. И ни на каких других.
— И какие же это условия, позволь узнать? — усмехнулся Борис Николаевич, хотя в его цепком, хищном взгляде мелькнула неподдельная тревога.
— Ты публично, в этом зале, отказываешься от слияния, сдаёшь следствию всю свою шайку с потрохами, со всеми их грязными схемами, и переписываешь свою долю в моей компании на моих будущих детей. А взамен — я не даю ход уголовному делу против тебя, и ты сохраняешь свою свободу. Выбирай прямо сейчас и не затягивай.
На следующий же день весь юридический отдел компании был ошарашен беспрецедентной, молниеносной капитуляцией Бориса Николаевича. Спасая собственную шкуру и свободу, он официально, при свидетелях, отрёкся от любого сотрудничества с Верой и её приспешниками. Он отозвал все свои инвестиции с её зарубежных офшорных счетов и подписал безотзывную дарственную, переписав свою долю акций в компании Романа на имя будущих внуков. После чего, ни с кем не попрощавшись, он навсегда исчез из их жизни.
Лишённая всякой финансовой поддержки и покровительства, Вера едва пришла в себя после аварии в больнице и тут же попыталась бежать за границу по липовым, поддельным документам. Но в аэропорту, прямо на паспортном контроле, на её запястьях с леденящим душу щелчком защёлкнулись наручники. Оказалось, что механик Григорий, напуганный до полусмерти гневом службы безопасности Романа и перспективой уголовного преследования, пошёл на сделку со следствием. Он сдал Веру с потрохами, предоставив следователям все записи разговоров, переписку и неопровержимые доказательства, указывающие на её прямое участие в организации покушения на убийство.
Суд был недолгим, но очень громким. Веру приговорили к длительному сроку — пятнадцати годам колонии строгого режима по совокупности статей: мошенничество в особо крупном размере, организация покушения на жизнь и попытка убийства. Когда председатель суда зачитывал приговор, она билась в истерике, но это уже никого не волновало.
Прошёл ровно год.
— Ром, смотри, ну посмотри же, как наш Коля улыбается!
Евгения, буквально светясь от счастья и материнской гордости, качала на руках пухлого, розовощёкого малыша, в то время как двое других — смышлёный Петя и тихая, спокойная Катя — мирно, беззаботно сопели в своих резных, деревянных колыбельках. Роман, одетый в простую, льняную рубашку, подошёл к жене и нежно, бережно её поцеловал.
— Он улыбается, потому что с детства знает, какая у него самая замечательная и любимая мама на свете, — тихо ответил он, обнимая её за плечи.
Они стояли на широкой, просторной веранде их нового, огромного и светлого деревянного дома, который пах свежей, смолистой сосной и душистыми луговыми травами. Роман сдержал своё слово. Он продал тот роскошный, но полный мрачных воспоминаний особняк в городе. А на вырученные миллионы и часть своих активов он выкупил огромные, живописные территории вокруг Сосновки — той самой глухой деревни, которая когда-то приютила и спасла Евгению, подарив им обоим второй, бесценный шанс на счастье.
Геологоразведка, проведённая по его приказу, подтвердила старые, народные слухи. Здесь, глубоко под землёй, скрывался уникальный по своему составу термальный источник с поистине целебной, живой водой. За этот год здесь вырос потрясающий, современный эко-курорт и суперсовременный, частный реабилитационный центр для людей, потерявших зрение. Роман вложил в этот проект всю свою душу, все свои силы и средства.
— Роман Викторович, Женечка! — раздался бодрый, звонкий голос со стороны ухоженной садовой дорожки.
К дому, не спеша, прогулочным шагом, шли двое: Илья Павлович Шацкий, слегка прихрамывая и опираясь на изящную, резную трость, и строгая, подтянутая, но теперь уже заметно чаще улыбающаяся Зоя Семёновна. Илья, который чудом полностью восстановился после тех страшных травм, стал главным врачом этого медицинского чуда — реабилитационного центра. А Зоя Семёновна, которую Евгения уговорила переехать из шумного, душного города, возглавила отделение долгосрочной реабилитации. Она по-прежнему муштровала и гоняла своих пациентов так же строго и требовательно, но результаты её работы были поистине феноменальными.
— Ну как там поживают наши маленькие богатыри и юная принцесса? — тепло, с неподдельной любовью улыбнулся Илья Павлович, заглядывая в коляски.
— Растут не по дням, а по часам, — засмеялась Евгения, не сводя счастливых глаз с мужа. — Скоро нам всей семьёй тесно в этом доме будет.
— А где же наша знаменитая студентка? — строго, но с нотками одобрения в голосе поинтересовалась Зоя Семёновна.
— Нина сегодня утром звонила, — ответила Евгения. — Представляете, сдала свой сложнейший анатомический экзамен на одни пятёрки! Передавала вам всем огромный, пламенный привет и тысячу раз благодарила за помощь и поддержку.
Роман полностью оплатил обучение той самой весёлой, жизнерадостной медсестры в лучшем медицинском институте столицы. Нина, окрылённая, пообещала вернуться в родную Сосновку, но уже не простой медсестрой, а дипломированным, высококлассным педиатром, в котором здесь так остро нуждались.
Евгения посмотрела на мужа долгим, благодарным взглядом. В его глазах отражалось ласковое, заходящее солнце, густая, сочная зелень леса и бесконечная, всепоглощающая любовь к ней, к их детям, к этой земле. Он больше не гнался за многомиллионными контрактами и не проводил бессонные ночи в перелётах между континентами. Оперативное управление своей огромной компанией он полностью делегировал надёжным, проверенным людям, оставив за собой лишь самые важные, стратегические решения. Его настоящее, подлинное богатство оказалось вовсе не на банковских счетах. Оно было здесь — в тёплых, крошечных ладошках его детей, в искренних, бескорыстных улыбках друзей, ставших семьёй, и в тихом, умиротворённом осознании того, что вместе они смогли преодолеть самую кромешную тьму.