После возвращения из медового месяца в Карелии в их тихом загородном доме, казалось, наконец-то воцарился тот самый долгожданный покой, которого обоим так не хватало. Роман, потерявший зрение несколько лет назад, только начинал привыкать к каждому шороху и запаху нового для него пространства, а Евгения — осваиваться в своей непривычной роли законной жены. Но этой идиллии, хрупкой и ещё не устоявшейся, не суждено было продлиться долго.
— Осторожнее, здесь ступенька, — негромко произнесла Евгения, инстинктивно сжимая локоть мужа, когда они подошли к порогу.
— Жень, я слепой, а не хрустальный, — отозвался Роман, но в его голосе не было раздражения, только лёгкая усталая усмешка. Он привычным движением нащупал тростью край порога их загородного дома. — И потом, после нашего медового месяца в Карелии, где я, если ты помнишь, героически пытался собственноручно разжечь камин, меня уже ничем не испугать. Какие-то ступеньки — это мелочи.
— Да уж, ты разжигал, а я всё это время простояла рядом, переживая, чтобы ты ненароком не обжёгся, — тихо рассмеялась Евгения, поворачивая ключ в замке. — Проходи уже. Как же здорово снова быть дома.
Роман перешагнул порог, и его ноздри привычно уловили знакомую смесь ароматов: терпкий запах деревянной отделки, лёгкий оттенок парфюма Евгении, к которому он так успел привязаться.
— Полностью согласен. В гостях, конечно, замечательно, но дома, как говорится…
Он не закончил фразу. Резкая, пронзительная трель дверного звонка безжалостно разорвала уютную, почти интимную тишину прихожей, заставив обоих вздрогнуть.
— Кого это ещё принесло в такое время? — Роман нахмурился, и его лицо, ещё секунду назад расслабленное и спокойное, вмиг изменилось, приобретя те жёсткие, волевые черты, которые так хорошо помнили его бывшие подчинённые и партнёры по бизнесу. — Климов обещал заехать только к вечеру, мы ведь никого не ждали. Странно.
— Я сейчас открою. Ты только постой здесь, не двигайся.
Евгения отпустила его руку и направилась к двери. Она распахнула тяжёлую створку и буквально замерла на пороге от охватившего её изумления. Приветливая улыбка медленно, словно нехотя, сползла с её лица. На крыльце, зябко кутаясь в тонкий, явно не по погоде, кашемировый кардиган, стояла высокая, эффектная блондинка. Евгения мгновенно узнала Веру — бывшую невесту Романа, чьи безупречные фотографии она раньше с замиранием сердца разглядывала в глянцевых журналах. Та самая женщина, которая сбежала из больничной палаты в тот самый день, когда врачи огласили свой страшный вердикт её жениху.
— Роман, ты здесь? — Вера, не обращая ровно никакого внимания на застывшую в дверях Евгению, шагнула через порог, словно была здесь полноправной хозяйкой. — Рома, умоляю тебя, мне очень нужна твоя помощь.
Роман замер на месте, и его пальцы с такой силой сжали рукоять трости, что побелели костяшки.
— Вера, — его голос прозвучал глухо и холодно, и Евгения, услышав этот ледяной тон, невольно поёжилась, будто от сквозняка. — Что ты здесь делаешь? И как, скажи на милость, ты узнала, что мы вернулись?
— Рома, мне больше некуда идти, пойми, — Вера всхлипнула, закрывая лицо руками. В её голосе слышалось отчаяние, но Евгении оно показалось каким-то наигранным. — Меня лишили всего: квартиры, счетов, всех средств к существованию. Эти люди просто вышвырнули меня на улицу, как ненужную вещь. Я перебивалась у знакомых, но и те меня выгнали, побоялись связываться.
— Значит, когда у тебя не осталось других вариантов, ты решила прийти к слепому калеке, которого когда-то бросила умирать в реанимации? — закончил за неё Роман, и в его голосе зазвенела сталь. — Женя, закрой, пожалуйста, дверь.
— Нет, нет, умоляю вас, не надо! — Вера бросилась вперёд, едва не сбив с ног Евгению. — Я была ужасной дурой, я признаю. Я просто испугалась, смертельно испугалась, но ты же не выгонишь меня сейчас на улицу? Вспомни хотя бы моего отца. Это он поверил в тебя, когда у тебя за душой не было ни копейки. Это он дал тебе тот первый капитал, с которого начался твой бизнес. Мой папа, по сути, спас тебя тогда. Неужели ты позволишь его дочери просто сгинуть, Рома?
В прихожей повисла неловкая, тяжёлая пауза. Евгения видела, как на скулах мужа заходили желваки, выдавая его внутреннюю борьбу. Упоминание покойного Павла Дмитриевича, отца Веры, человека, которому Роман действительно был многим обязан, стало ударом ниже пояса. Он всегда свято чтил долг чести и помнил тех, кто помог ему в трудную минуту.
— Ром, — тихо, почти шёпотом, произнесла Евгения, осторожно касаясь его плеча. — Посмотри, на улице дождь собирается, уже совсем стемнело. Нельзя же выгонять человека в таком состоянии.
— Жень, ты просто не представляешь, кто сейчас стоит перед нами, — глухо, не повышая голоса, ответил он. — Ты не знаешь её так, как знаю я.
— Возможно, и не знаю, но гостевая комната на первом этаже пока пустует, — мягко, но настойчиво продолжила Евгения. — Может быть, пусть останется? Хотя бы на неделю или на две. Пока немного придёт в себя, найдёт себе адвокатов и решит, как жить дальше.
Вера подняла своё заплаканное лицо, и в её глазах мелькнуло показное изумление, когда она посмотрела на эту невзрачную, скромно одетую девушку, стоящую рядом с Романом, — словно видела её впервые, хотя прекрасно знала, кто перед ней.
— Спасибо вам огромное, Евгения, вы настоящая святая, — прошептала она, и в её голосе послышались нотки раскаяния. — Роман, я клянусь тебе, я буду вести себя тише воды, ниже травы. Я сразу же найду работу, и как только смогу встать на ноги, тут же уеду. Ты даже не заметишь моего присутствия.
— Одна неделя — и ни днём больше, — сухо, не терпящим возражений тоном бросил он, резко разворачиваясь на месте. — Жень, проводи её, пожалуйста, а я пойду к себе в кабинет. Мне нужно поработать.
Когда за мужем закрылась дверь кабинета, Евгения повернулась к незваной гостье.
— Пойдёмте за мной, я покажу вам комнату и принесу чистое полотенце, — сказала она, стараясь, чтобы её голос звучал как можно более приветливо.
Проводя Веру по длинному коридору, Евгения чувствовала себя невероятно неуютно в собственном доме. Дорогой, изысканный парфюм бывшей невесты, её безупречные манеры, даже сама манера, с которой она плакала, — всё это выдавало в ней породу, к которой Евгения никогда не принадлежала. Сама Евгения была Евгенией Ивановной Белозёровой только по официальным документам в паспорте. В глубине души она всё ещё оставалась той самой простой девчонкой из глухой затерянной деревни, дочерью тракториста, привыкшей с детства к запаху сена и прелого навоза, а не к утончённым французским духам.
Оставив Веру в гостевой комнате, Женя на ватных ногах сбежала на кухню. Она включила чайник, тяжело оперлась руками о столешницу и крепко зажмурилась, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. И в тот же миг память, словно прорвавшая плотину река, безжалостно отбросила её в прошлое.
Опять этот проклятый напился… Голос матери звенел от отчаяния и бессилия в тесной, пропахшей дешёвым табаком кухоньке их деревенского дома. Звук разбитой о пол тарелки заставил маленькую Женю вздрогнуть и беззвучно сжаться в комочек в углу.
— Танька, молчать, я здесь хозяин! Что хочу, то и делаю, — рявкнул пьяный отец и с такой силой ударил кулаком по хлипкому столу, что всё, что на нём стояло, подпрыгнуло.
— Женька, срочно беги к тёте Варьке, — зашептала Марина Фёдоровна, заслоняя собой проход в кухню. — Беги и спрячься у неё, слышишь?
Женя помнила, как, захлёбываясь слезами, босиком летела по мокрой от росы траве к соседскому дому. Там её уже ждала Варвара Круглова, бойкая и смелая деревенская девчонка, которая, казалось, не боялась никого и ничего на свете.
— Женька, быстро за мной, на сеновал, полезай! — скомандовала она шёпотом, подталкивая подругу в тёмный сарай. — А твоему отцу, если сунется сюда, я сама ведром пригрожу. Посмотрю, как он тогда запляшет.
— Варь, ну почему он такой, а? — всхлипывала Женя, зарываясь лицом в колючее, пахнущее летними травами и пылью сено, которое казалось ей самым безопасным местом на земле. — И почему меня в школе все «дочерью Бухарика» дразнят? Я же не виновата, что он пьёт!
— Да дураки они все, вот и всё, — Варя крепко обняла подругу за плечи своими сильными, но такими тёплыми руками. — Вот вырастешь ты, уедешь в большой город и обязательно станешь врачом, как и мечтаешь. Не плачь, слышишь? Я тебя в обиду никому не дам.
Позже мать, усталая, вечно пропахшая лекарствами из ветеринарной клиники, гладила Женю по голове и как-то раз тихо, доверительно рассказывала:
— Ходила я на край села к Тамаре, к гадалке этой. Нет больше моих сил так жить, Жень.
— К гадалке? А что же она тебе сказала?
— Сказала так: бросит твой Ванька пить, и за всё простит. Да только тебе от этого прощения уже ни тепло, ни холодно не будет. — Мать тяжело вздохнула. — Вот и пойми теперь, что она имела в виду.
Слова деревенской гадалки оказались пророческими. Но до этого знаменательного дня был ещё выпускной вечер в школе. День, который должен был стать для Жени настоящим праздником, обернулся для неё очередным унижением и кошмаром.
— Ой, глядите, Женька, а это что на тебе за наряд? — громко, на весь школьный двор, заржал Витька, считавшийся первым парнем на деревне. — В сельпо сняла, что ли? Модница нашлась!
— Это мамино платье, — тихо, глотая горькие слёзы, прошептала Женя, пытаясь прикрыть руками старый, выцветший гипюр. — Она его из бабушкиного просто перешила.
Мама тогда тяжело заболела, и денег в доме не было от слова «совсем».
— Пугало огородное, — поддержали Витьку девчонки из класса, презрительно фыркая.
Женя помнила, как потом провалила вступительные экзамены в медицинский институт. Ей не хватило буквально пары баллов до заветного проходного балла. Её мечта стать врачом рухнула в один миг, но жизнь на этом не заканчивалась, нужно было как-то жить дальше. Она устроилась сиделкой в городской реабилитационный центр.
Евгения зажмурилась, и в памяти вдруг всплыл строгий, но не лишённый теплоты голос старшей медсестры Зои Семёновны:
— Женя, вытри слёзы. Жалость к себе — это удел слабых людей. Нашим пациентам твои слёзы абсолютно не нужны. Им нужна твоя помощь и твоя уверенность.
— Они такие грубые, Зоя Семёновна, — шмыгала носом девушка, сидя в сестринской после особо тяжёлой смены.
— Грубыми они стали потому, что им больно, — отрезала та, но в её глазах читалась та самая материнская теплота, которой Жене так не хватало. — Судно убрала, постель перестелила, в глаза больному прямо и смело посмотрела, улыбнулась — и пошла дальше, с высоко поднятой головой.
А через год не стало и мамы. Евгения стояла у свежей могилы под проливным, холодным дождём. Рядом с ней на коленях, прямо в грязи, стоял её отец.
— Марина, прости меня, ради бога, — плакал Пётр Николаевич, обнимая деревянный, ещё не успевший почернеть крест. — Клянусь тебе, больше к этой проклятой водке не притронусь. Уйду в лес, буду травы собирать, людям помогать. Только ты прости меня, умоляю!
Гадалка Тамара не ошиблась тогда. Отец сдержал своё слово, завязал с выпивкой и стал жить отшельником-травником, собирая целебные травы в глухой чаще. Но маме это, увы, уже ничем не могло помочь.
Резкий щелчок закипевшего чайника вернул Евгению в реальность. Она вздрогнула от неожиданности, налила кипяток в большую кружку и начала заваривать успокаивающую ромашку. Такой же чай она заваривала Роману в их первые дни знакомства в реабилитационном центре.
Женя прикрыла глаза, и перед её мысленным взором снова, как наяву, возникла их первая встреча.
— Уберите от меня эту баланду! — Его крик разнёсся тогда по всему коридору элитного платного крыла, следом раздался оглушительный звон разбитой посуды.
Евгения, тогда ещё просто сиделка, а не его жена, толкнула дверь и вошла в палату. На кровати, тяжело дыша и сжимая кулаки, сидел мужчина с плотной повязкой на глазах. По полу растекалась тарелка супа.
— Доброе утро, Роман Викторович, — спокойно, даже буднично произнесла девушка, доставая из шкафа тряпку. — Меня зовут Евгения, я ваша новая сиделка. Сегодня буду помогать вам.
— Пошла вон отсюда! — прошипел он. — Всем вам нужны только мои деньги. Я для всех вас теперь просто слепой калека, и вы упиваетесь моей беспомощностью.
— Вы неправы, — ровно, не повышая голоса, ответила Евгения, аккуратно собирая осколки. — Вы просто напуганы и сильно обозлены на весь мир, но я никуда не уйду. Это моя работа. Я сейчас всё уберу, потом принесу новую порцию и буду сидеть здесь, пока вы не поедите. Хоть весь день.
— Да я уволю тебя к чёртовой матери!
— Я работаю не на вас, а на клинику, — Женя выпрямилась и посмотрела прямо туда, где, по её расчётам, должны были быть его глаза под повязкой. — Давайте попробуем начать сначала. Меня зовут Женя, и я вам обязательно помогу.
Она проводила с ним долгие часы, читая ему вслух книги, которые он просил, — от скучных финансовых отчётов до детективов, которые они обсуждали потом. Терпеливо, не обращая внимания на его грубость и проклятия, она брала его за руку и заставляла делать шаг за шагом по бесконечному больничному коридору. Когда он, ослепший и потерявший ориентацию, натыкался на стены, она подставляла плечо и вела его дальше. И постепенно, словно ледник, тронувшийся весной, его сердце начало оттаивать. Роман стал ждать её приходов, и тишина палаты больше не давила на него так, как раньше.
Продолжение :