Не родись красивой 2 - 24
Стоило Марине закрыть глаза — сразу видела Петю.
Она видела его в городском парке. Видела, как он стоял рядом с Кондратом, как ел мороженое, как держал Машу за руку, как потом, совсем близко, прикладывал ей мокрый платок ко лбу.
Марина иногда подносила пальцы ко лбу, к тому месту, где тогда лежал платок, и тихо улыбалась. Это было безумие, детское, жалкое — хранить прикосновение через месяцы. Но у неё больше ничего не было.
Потом Петю увезли в деревню.
Кондрат сказал тогда: в Верхний Лог, к деду с бабкой, на лето. Марина обрадовалась и испугалась одновременно. Верхний Лог — родная земля. Деревня, где она родилась, где бегала босиком, где были отец, мать, Митька, где когда-то началась вся её жизнь и вся её погибель. И Петя теперь там. Ходит по той же пыли. Видит те же поля. Может быть, пьёт воду из того же колодца, слышит, как вечером гонят стадо.
Но что с ним сейчас? Этого она не знала.
В больнице говорили только о фронте.
Сначала шёпотом, потом уже открыто. В коридоре, в столовой, у печки, у процедурной. Больные женщины, санитарки, даже врачи — все говорили об одном: немец всё ближе. Никольск бомбили. Детей вывозят. Беженцы идут через город. Поезда забиты.
Каждое слово падало на Марину, как холодная вода.
Если немец приближается к Никольску, значит, он приближается и к Верхнему Логу.
А там Петя.
— Господи, — шептала она ночью, глядя в тёмное окно. — Только не он. Только пусть его увезут. Только пусть он жив будет…
Кондрат не приходил.
Сначала Марина ждала его каждый день. Иногда ей казалось: вот сейчас ее позовут, она увидит его хмурого, усталого, с тем самым тяжёлым взглядом, и скажет:
— Петя в безопасности.
И этого ей хватило бы. Больше ничего.
Но её не звали. Кондрата не было.
Митька забегал в начале июля. Он был осунувшийся, в заводской пыли, с красными от бессонницы глазами. Сел на край скамьи в больничном садике и виновато сказал:
— Маринка, я теперь редко буду.
Она насторожилась.
— Почему?
— В цехах почти круглые сутки. Завод работает без передыху. То ночная, то дневная, то вообще не поймёшь какая. Людей не хватает. Молодых забирают.
— Тебя заберут?
— Не знаю.
— Митенька.
—Ты не переживай. О себе думай. Постарайся выжить, вас ведь тоже должны эвакуировать.
Марина долго смотрела на него. Потом положила свою худую руку поверх его ладони.
— Ты не бойся. Со мной все будет хорошо. Мне ведь не воевать.
Он невесело усмехнулся.
В другой раз он пришёл совсем поздно.
— Завод эвакуируют.
Марина приподнялась.
— Куда?
—Дальше. В тыл. Ближе к Уралу. Оборудование снимают. Цеха разбирают. Документы готовят. Может, и нас с заводом отправят. А может, на фронт. В общежитии уже половины ребят нет.
— Ушли?
— Увезли. Кто по повестке, кто добровольно.
Он помолчал.
— Вас больница тоже должна эвакуировать.
Марина кивнула.
— Говорят.
Всё уходило. Люди, дети, заводы, больницы. Город словно разбирали по частям и отправляли в неизвестность. А она лежала здесь, на больничной койке, как ненужная вещь, которую тоже скоро погрузят куда-нибудь, лишь бы не оставлять.
Только сердце её рвалось не в тыл. Не дальше отсюда.
А к Верхнему Логу. К земле, где всё началось.
В последние дни она думала об этом почти спокойно. Не как о безумии, а как о решении, которое медленно созревает внутри. Ей всё равно было, куда повезут больницу. На восток, на север, в какой-нибудь незнакомый город, где будут другие койки, другие окна, другой врач. Ей всё равно, потому что жить долго она не будет.
Это знание стало уже не страшным.
Страшно было другое: умереть в чужом месте и больше никогда не увидеть ни сына, ни родной стороны. Мысли о сыне сжирали.
Однажды она всё-таки решилась пойти к Кондрату.
Встала утром, долго одевалась. Санитарка, увидев её у двери, всплеснула руками:
— Марина, ты куда?
— Погулять.
— Далеко не ходи.
— Не буду.
Она соврала.
До серого здания той конторы шла долго. Несколько раз останавливалась, прислонялась к стене, пережидала кашель. Город был тревожный, чужой. На улицах грузили ящики, куда-то спешили люди, иногда проезжали машины с военными. На лицах у всех было одно выражение: быстрее, быстрее, пока не поздно.
Марина дошла и остановилась напротив здания.
Так же, как в первый день, когда пришла искать Кондрата.
Только тогда в ней ещё была отчаянная сила. Теперь силы почти не осталось. Она стояла, прижимая ладонь к груди, и долго смотрела на двери.
Военные входили и выходили. Серьёзные, быстрые, с застывшими лицами. Никто не задерживался, никто не смотрел по сторонам. Марина несколько раз хотела подойти — и не решилась. Ей казалось: один неверный вопрос, одно лишнее слово, и она навредит Кондрату. В такое время, у такого здания, даже тень могла стать подозрительной.
Она уже почти повернулась уходить, когда из дверей вышел совсем молодой парень. Почти мальчишка. В форме, но лицо ещё не успело стать каменным. Он отошёл к стороне, закурил, щёлкнул спичкой, прикрывая огонь ладонью.
Марина подошла.
— Молодой человек…
Парень резко поднял голову.
— Чего?
— Ты не мог бы позвать Кондрата Фроловича Миронова?
Он сразу насторожился. Взгляд стал колючим.
— А ты кто такая?
— Я… знакомая.
— Знакомая? — Он оглядел её с головы до ног: больничная худоба, старый платок, впалые щеки. — Чего тут ходишь? Чего вынюхиваешь?
Марина отшатнулась.
— Я не вынюхиваю.
— А ну пошли. Мы тебя сейчас на чистую воду выведем.
От этих слов у неё похолодело всё внутри.
— Не надо, — прошептала она и вдруг заплакала. — Сынок, не надо. Я больная. Я в больнице лежу. Мне только спросить.
Парень смутился, но всё ещё держался строго.
— Что спросить?
— Я из Верхнего Лога. Кондрат Фролович тоже оттуда. Мы односельчане. Я хотела узнать… как там деревня. Как люди. Родные.
Парень медленно выпустил дым.
— Из Верхнего Лога?
— Да.
— Кондрата Фроловича здесь нет.
Марина подняла глаза.
— А где он?
Лицо парня снова закрылось.
— Не твоё дело.
— Он вернётся?
— Сведения о работниках здесь не дают.
— Мне бы только…
— Идите в больницу, гражданка. И больше тут не стойте, - сказал он холодно и официально.
Она вернулась в больницу. В палату вошла бледная, с серыми губами. Соседка по палате испуганно приподнялась:
— Марина, ты где была?
— Нигде.
— На тебе лица нет.
— Ничего.
Она легла и отвернулась к стене.
Кондрата не было.
Узнать что-либо было невозможно.
Где работает его жена, Марина не знала. В лицо её никогда не видела. Только благодарила в сердце — за Петю, за то, что любила его. Но найти её не могла. Не по силам было ходить по городу, спрашивать, объяснять, рисковать.
В конце августа главный врач объявил эвакуацию больницы.
— Собирайтесь. Завтра утром придут машины.
Сразу поднялся шум.
— Куда?
— Далеко?
— А если я не могу ехать?
— А вещи?
— А родственникам сообщат?
Доктор отвечал одно и то же:
— Все вопросы потом. Сейчас главное — подготовиться.
Марина лежала молча.
Соседка спросила:
— Ты слышала? Завтра машины.
— Слышала.
— Поедем, значит.
Марина не ответила.
Всю ночь она не спала.
За окном было темно, в коридоре шептались санитарки, где-то перекладывали вещи, скрипели носилки, глухо кашляли больные. Больница готовилась уйти. Как уходили заводы, дети, госпитали, семьи. Все снимались с места, потому что фронт приближался.
Марина ехать не хотела. Эта мысль сначала была тихой.
Потом стала твёрдой.
«Всё равно мне долго не жить. Там, куда нас повезут, меня не станет на чужой койке, под чужим окном. Никто не узнает. Никто не скажет Пете. Никто не вспомнит Маринку из Верхнего Лога. Нет. Я хочу в родную деревню».
Она думала о дороге.
От Никольска до Верхнего Лога путь был не близкий для здоровой женщины, а для неё — почти невозможный. Но она уже однажды доехала через полстраны, потому что хотела найти сына. Теперь ей нужно было только дойти до родной земли. Если не дойдёт — значит, умрёт на дороге. Но эта дорога хотя бы будет вести домой.
Под утро больница затихла.
Не совсем — больные кашляли, кто-то стонал, санитарка прошла по коридору. Но всё же наступил тот предрассветный час, когда человеческая усталость сильнее тревоги.
Марина поднялась.
Медленно. Осторожно. Надела выданные накануне сапоги — грубые, тяжёлые, но целые. Завязала платок. Взяла маленький узелок, где лежали хлеб и платок.
Потом тихо вышла.
Гардероб был открыт: в связи с эвакуацией. Взяла старую, неприглядную фуфайку — с протёртыми локтями, с чужим запахом сырости и дыма. Надела. У дверей остановилась.
На секунду.
Позади была больница: белая постель, сладкий чай, врач, который пытался её лечить, Митька, который ещё мог прийти и не найти её. Впереди — дорога, неизвестность, слабость, кашель, война.
Она тихо прошептала:
— Прости, Митенька.
И вышла.
Утро ещё не началось. Небо только серело. Город спал тревожным, неглубоким сном. Где-то у станции уже кричали, заводился мотор, вдалеке гудел паровоз. Марина шла вдоль домов, к окраине.
— Дойду, — сказала она себе. — Дойду.
На окраине города дорога убегала вдаль. Там за полями и лесами лежал Верхний Лог. Родная деревня.
Сапоги тяжело ступали по пыли. Фуфайка грела плечи. В груди время от времени поднимался кашель. Но силы пока не покидали.
Впереди светлело.
Где-то там, может быть, был Петя.
А если не Петя — то хотя бы земля, которая помнила её девчонкой. Земля, на которой можно было умереть не чужой.
Ей повезло.
Её догнала телега — простая крестьянская, с сеном и пустыми мешками. Мужик на облучке долго смотрел на неё, придерживая лошадь.
— Куда бредёшь, тётка?
Марина подняла голову. Голос у неё почти не слушался.
— В сторону Верхнего Лога.
— Далеко тебе.
—Далеко.
Мужик посмотрел на её ноги, на сгорбленные плечи, на глаза, в которых уже стояла не просьба даже, а последнее упрямство.
— Не дойдёшь, — сказал он. — Садись. До нашей деревни довезу, а там, как знаешь.
Марина хотела поблагодарить, но только кивнула.
Забраться в телегу сама она не смогла. Мужик спрыгнул, подхватил её под локоть. Почувствовал, какая она лёгкая, сухая, будто не женщину поднимает, а пучок соломы.
— Больная, что ли?
— Больная.
Мужик помолчал. Потом только махнул рукой:
— Ложись.
Она легла на сено, отвернувшись, чтобы не кашлять в его сторону. Телега тронулась. Дорога заскрипела. Над полями стояло высокое августовское небо, выцветшее, уже осеннее.
Она смотрела на поля. На полосы ржи, уже местами убранной. На пустые дороги. На деревни, где у колодцев стояли женщины, где дети замирали при виде телеги, где старики сидели на завалинках и долго провожали глазами любую чужую фигуру. Война уже прошла по лицам людей. У всех был один и тот же взгляд — настороженный, усталый, будто каждый ждал, что беда окликнет именно его по имени.
А Марина смотрела — и сердце вспоминало.
Не разум, нет. Вспоминало сердце.
Вот так же когда-то пылили дороги под ногами. Вот так же пахла скошенная трава. Вот так же в полях стрекотали кузнечики. Она была молодая, сильная, горячая. Бежала босиком по межам, смеялась, знала, что дома мать поставит на стол молоко, отец вернётся со двора, Митька где-то носится, голодный и вихрастый. Тогда казалось: жизнь будет длинной, шумной, полной — с работой, свадьбой, детьми, обидами, примирениями.
Тогда были живы отец и мать.
Тогда Марина ещё не знала, что дом можно отнять, семью сослать, ребёнка вырвать из рук, а женщину превратить в тень — и всё равно она будет идти, потому что где-то впереди родная земля.
Продолжение.