Не родись красивой 2 - 25
В деревне, куда Марину довезли, она переночевала в сенях у старухи.
Старуха дала ей кружку кипятка и две картофелины.
— Худая ты больно, — сказала она, глядя, как Марина держит кружку обеими руками. — Откуда?
— Из больницы.
— А куда?
— В Верхний Лог. Домой.
— Дом есть?
Марина долго молчала.
— Земля есть.
Старуха не стала расспрашивать. Только постелила ей старый тулуп.
— Ложись. Только не кашляй сильно, внучка маленькая в избе спит.
Марина отвернулась к стене и всю ночь давила кашель в рукав, до боли, до слёз, до темноты в глазах.
Утром сил не было. Старуха сказала, что ее сосед завтра собирается к свояку.
-Доедешь с ним до Николаевки, а там уж близко.
- Так целый день ждать придётся.
- Ладно, лежи. Не выгонять же тебя. И с соседом договорюсь.
До Николаевки доехала. Дальше оставалось немного. Каждый шаг отдавался в груди. Сапоги натирали ноги, фуфайка казалась всё тяжелее. Но чем ближе был Верхний Лог, тем меньше Марина чувствовала тело. В ней уже не было сил, зато была тяга — как у птицы к гнезду, даже если гнезда давно нет.
К родной деревне подошла под вечер.
Солнце садилось за лесом, и Верхний Лог стоял в мягком, золотистом свете. Избы казались меньше, чем в памяти. Дорога — уже. Огороды — чужими. Но воздух был тот самый. Сухой, с запахом пыли, навоза, травы. Марина остановилась у околицы. И вдруг не смогла идти.
Просто стояла, и смотрела. Вот она. Деревня.
Та самая, которую она видела в снах, в лагерном бреду, в дороге, когда казалось, что уже не доедет. Вот где когда-то была её жизнь. Вот где она была дочерью, сестрой, девкой, которую звали Маринкой. Вот где её знали по походке, по голосу, по смеху. А теперь никто не узнает.
Она вошла в деревню совершенно измученная. Чувствовала: ещё немного — и упадёт прямо посреди дороги. Идти ей было некуда.
Дом? Дом был когда-то. Но Марина уже не жалела о доме. Она вообще почти ни о чём не жалела. Жалость требует сил. А сил не было. Она радовалась одному: добралась до родной земли. А на родной земле умирать не страшно.
Она свернула к крайнему дому. Когда то здесь жила Глафира с мужем Ильёй. Марина постучала.
За дверью послышались шаги, скрипнул засов. На пороге появилась женщина — старше, чем помнила Марина, полнее, с морщинами у глаз, с усталым лицом. Глафира постарела, конечно. Все постарели. Но не так, чтобы нельзя было узнать.
А Марину она не узнала.
Стояла, держа дверь, и смотрела настороженно:
— Кого надо?
Марина сглотнула. В горле было сухо.
— Это я… Марина.
— Какая Марина?
— Маринка…Завиваева. Петра Завиваева дочь.
Глафира прищурилась.
Смотрела долго. На впалые щеки, на старческую худобу, на глаза, которые ещё хранили что-то прежнее, но так глубоко, что нужно было долго вглядываться.
— Маринка? — неуверенно сказала она.
— Я.
— Господи…
Но полного узнавания всё равно не пришло. Скорее некое испуганное предположение: может быть, правда она. Может быть, та самая. А может, перед ней просто больная нищенка, которая знает старое имя.
Марина не обижалась.
Как её можно было узнать?
— Пустите… — прошептала Марина. — На ночь.
Глафира помедлила. В избе за её спиной было тепло, пахло кашей, печёным, молоком. От этого запаха у Марины закружилась голова.
— Илья в сарае, — сказала Глафира, будто оправдываясь. — Скотину кормит. Ну заходи уж. Еле стоишь.
Марина переступила порог и почти сразу схватилась за косяк.
— Ой, Господи, Глафира подхватила её. — Да ты падаешь.
Илья пришёл через несколько минут, высокий, сутулый. Тоже не узнал.
— Это кто?
— Говорит, Маринка Завиваева.
Илья нахмурился.
— Та Маринка?
— Та, видать.
В лице его мелькнула жалость, потом тревога.
— Больная?
Она не сказала. Только закашлялась. Илья отступил на шаг испуганно: Чахотка что ли?
Марина кивнула.
Глафира поставила перед ней горячее.
— Ешь понемногу.
Марина взяла ложку, руки дрожали так, что каша едва не падала обратно в миску.
— Спасибо.
— Не благодари. Ешь.
Потом хозяйка положила на стол печёное яйцо.
— Может, силы будут.
Марина посмотрела на яйцо так, будто перед ней положили драгоценность.
— Не надо… детям оставь.
— Ешь, сказала.
Илья сидел у стола, смотрел.
— Куда дальше-то?
Марина молчала.
— Где жить думаешь? Ночевать-то сегодня ладно. А дальше?
— Не знаю.
Глафира взглянула на мужа.
Илья тяжело вздохнул.
— Ты не обижайся. У нас дети. Места нет. Да и больная ты… Долго держать не смогу.
— Я понимаю.
— Сегодня мальцы в амбаре переночуют. Холодно там, но одну ночь проживут.
Марина закрыла глаза.
— Спасибо.
Она была рада и этому.
Глафира дождалась, когда гостья насытится, потом указала на печь.
— Лезь. Погреешься. Вся ледяная.
Печь была горячая.
Когда Марина легла на тёплые кирпичи, у неё из глаз сами потекли слёзы. От тепла. От того, что тело после дороги вдруг получило то, чего уже не ждало. Горячий кирпич под спиной. Тёплый воздух.
Утром слезть с печи оказалось почти невозможно.
Тело за ночь будто налилось камнем. Горячие кирпичи дали ей сон, но силы не вернули. Голова кружилась, кашель с утра был особенно тяжёлый. Она долго сидела на краю печи, спустив ноги.
Хозяйка позвала опять к столу. Потом, будто невзначай поинтересовалась6
— Куда пойдёшь?
— К Мироновым.
— К Фролу?
— Да.
— Они люди добрые. Только ты скажи им сразу, что больная.
Марина кивнула.
— Скажу.
До дома Мироновых она дошла почти на одной воле.
Дом стоял крепко. Не богатый, не новый, но ухоженный. Забор был подправлен, крылечко новое, крыша тоже видно недавно переложена. Марина остановилась у калитки и долго смотрела.
Сколько лет прошло. А дом стоял.
В этом было что-то обидное и утешительное одновременно. Люди ломались, умирали, исчезали, а дом мог стоять. Держать крышу, принимать детей, пахнуть хлебом, жить дальше.
Она поднялась на крыльцо, постучала — и силы кончились.
Марина опустилась прямо на ступеньки.
Дверь открылась почти сразу.
На пороге появилась Евдокия. Постаревшая, с измученным лицом, в платке, с закатанными рукавами. Посмотрела на сидящую женщину, нахмурилась.
— Ты кто, милая?
Марина подняла голову.
— Тётка Евдокия…
Евдокия вздрогнула.
Не от узнавания — от того, как её назвали.
— Кто ты?
— Марина я. Завиваева. Митькина сестра.
Евдокия замерла.
Потом лицо её изменилось. Она смотрела, смотрела, будто пыталась сквозь эту худобу, болезнь, фуфайку, серость найти прежнюю Маринку — ту самую, зажиточную, гордую, красивую, которая когда-то крутилась возле Кондрата, смеялась, вспыхивала глазами.
— Марина? — прошептала она.
— Я.
— Господи, детонька…
Это «детонька» вдруг добило Марину сильнее всего.
Она закрыла лицо руками.
Евдокия быстро шагнула к ней.
— Да ты чего на крыльце? В дом, в дом. Фрол! Фрол, иди сюда!
Фрол вышел из избы, хмурый.
— Что там?
— Марина.
— Какая Марина?
—Завиваева.
Он подошёл ближе, посмотрел. Лицо его стало тяжёлым.
— Маринка?
Она попыталась встать, но не смогла.
— Простите… я посижу…
Фрол без лишних слов наклонился и подхватил её под руки.
— Сидеть будешь в доме.
Они помогли зайти в избу.
Марина села на лавку и вдруг почувствовала, как сильно дрожат руки. Ноги тоже дрожали. Всё тело мелко тряслось от слабости.
Евдокия поставила перед ней кружку молока. Положила пирог.
Фрол молча вышел. Через несколько минут во дворе застучал топор, загремели вёдра.
Евдокия прислушалась.
— Баню топит.
Марина подняла испуганные глаза.
— Не надо.
— Надо.
— Тётка Евдокия, я больная.
— Вижу.
— Я заразная.
Евдокия остановилась.
— Чем?
Марина посмотрела на свои руки.
— Чахотка. Меня лечили. В больнице лежала. Только что толку лечить, коли я умираю.
Евдокия побледнела, но не отступила.
— Давно?
— Давно. Еще с лагеря. Вы не думайте. Меня отпустили. Я теперь свободная.
Евдокия присела рядом.
— Вам нельзя близко ко мне. Я пойду к председателю. Может, даст какой угол. Я не надолго.
— Не надолго? — Евдокия посмотрела на неё внимательно. — Куда ж собралась то?
Марина улыбнулась слабой, страшно спокойной улыбкой. Кивнула, глядя вверх
— Туда. К нему, к Богу.
Евдокия закрыла рот рукой. Из глаз потекли слёзы.
В бане Евдокия помогала ей мыться.
Марина сначала не хотела.
— Не подходите. Я сама.
— Сама ты на ногах не стоишь.
— Заразитесь.
— Я уж прожила сколько Бог дал. Молчи.
Пар в бане был мягкий, тёплый. Марина сидела на лавке, согнувшись, худые плечи торчали, как у старой птицы. Евдокия поливала ей на спину воду и старалась не плакать.
Смывалась дорога. Пыль. Больничный запах. Чужие ночёвки. Но беда не смывалась.
— Ты больная, видать, сильно, — тихо сказала Евдокия.
— Сильно.
Евдокия не стала спрашивать дальше.
— Тётка Евдокия, — сказала Марина, — я кружку отдельную попрошу. Ложку. Чашку. Всё отдельное.
— Дадим.
— И лучше ко мне не подходить.
— Не решай за нас.
— Я не хочу вам зла.
— А мы тебе зла тоже не хотим.
После бани Марина выглядела ещё слабее, но чище. В чистой рубахе, в широкой, тёплой кофте Полины, со слабым румянцем на щеках, она уже казалась домашней, своей.
Евдокия взяла подойник и вышла во двор доить корову. Фрол чистил в хлеву.
Струйки молока весело запели, стукаясь о бок ведра.
— Нельзя её гнать, — Евдокия опустила руки.
Фрол хмуро смотрел на землю.
— Я и не говорю гнать.
— Она к председателю пойдёт. Куда он её? В пустую избу? В сарай? Она там и ночи не переживёт.
— Но ведь чахотка это опасно.
— А это уж, как Бог даст.
Фрол вздохнул.
— У нас никого нет сейчас. Дети уехали. Полинкина светёлка пустая.
Евдокия подняла глаза.
— Я тоже об этом подумала.
— Значит, туда.
Фрол помолчал.
— Туда. А если выгоним — она умрёт под забором. Как потом жить будем?
Марина осталась у Мироновых.
Её определили в маленькую комнатку, где когда-то жила Полина. Там стояла кровать, столик, стул. Комната была маленькая, но отдельная. Для Марины — царские хоромы.
Она села на кровать и долго гладила ладонью покрывало.
— Полина тут жила?
— Жила, — сказала Евдокия. — Училась, потом в город.
— Хорошая она.
— Хорошая. Упрямая только.
Марина тихо улыбнулась.
— В Мироновых.
Фрол принёс отдельную кружку, ложку, миску.
— Вот. Держи. Мыть будешь сама, если силы есть. Нет — Евдокия кипятком обдаст.
Марина взяла кружку обеими руками.
— Спасибо.
— Не за что.
— Я правда ненадолго.
Фрол нахмурился.
— Хватит это повторять.
— Я сюда пришла, чтобы остаться.
— Вот и оставайся.
Она подняла на него глаза.
— Навсегда, дядь Фрол.
Он отвернулся к окну.
— Все мы тут навсегда когда-нибудь останемся.
Марина не спорила.
Вечером, когда она немного поела, Евдокия села у двери, не близко, но так, чтобы разговаривать.
Продолжение.