Все главы здесь
Глава 8
Дед обнял Лукерью крепче. Не торопясь, не жалеючи — по-настоящему, по-мужицки. Помолчал, потом выдохнул:
— Эх, Луша… старай я ить. Старай, а то ба…
— Ну ить и я не молода, — ответила она просто. — Не девка ужо по летам. А по судьбе… Чевой жа поделашь, ить не довелоси.
Он чуть усмехнулся, прижался лбом к ее виску:
— Значить, судьба от нас с тобой поздно, да усе ж таки не ушла.
Лукерья ничего не сказала, только сидела рядом, спокойно, ровно дыша. И в той тишине не было ни сожаления, ни безысходности. Было лишь простое да позднее человеческое тепло.
Сидели они еще долго. Не разговаривали почти, да и не надобно было — и без слов хорошо сиделось. За окном стояла мартовская ночь, в печи едва слышно потрескивали угли, ровно дышала во сне Аксинья. Мишаня посапывал в светлице.
Наконец дед спохватился:
— Луша, да чевой жа я! От жа старай дурень. День у тебе ж чижолый был, — зашептал он. — Роды принимала, туды-сюды бегала. Ложиси давай на печь. А я на лавке рядом прилягу.
И не было в этих словах нажима или просьбы скрытой — как про порядок вещей сказал, как про должное.
Лукерья посмотрела на него внимательно. В глазах ее мелькнула благодарность.
— Ладно, Тишка, — ответила она тихо. — Старыя мы ужо. Чевой ломатьси-то?
Потом вдруг усмехнулась уголком губ:
— И чевой мене тебе с твоева места сгонять? Подвинисси малость — мене места хватить.
Сердце у Тихона стукнуло так, будто он снова стал молодым мужиком. Он сперва даже не поверил, что расслышал правильно.
— Луша… да как жа енто…
— Ну чевой? — проворчала она для виду. — Ить не парнишка. Не съешь мене авось?
Тихон тихо засмеялся, совсем счастливо, как не смеялся уже много лет.
Они устроились рядом на печи — осторожно, неловко даже. Словно не старики были, прожившие целую жизнь, а мальчишка с девчонкой, которые не знают, куда руки девать.
Каждое движение было осторожным, почти стыдливым, словно не телом они сходились, а судьбами — медленно, примеряясь. Да так и было!
Потом умостились, притихли. Лукерья лежала, слушая, как за стеной шумит ночной лес, как потрескивает печь и как рядом неровно дышит Тихон.
Они оба долго не засыпали. Лежали рядом тихо-тихо, не шевелясь лишний раз, будто боялись спугнуть то, что случилось между ними. И странное дело — сна не было ни у него, ни у нее.
Время будто остановилось, перестало отсчитывать минуты. Осталась только эта ночь — длинная, теплая, долгожданная.
За всю свою долгую жизнь она никогда ни с кем не засыпала рядом. Разве что с котом. И потому было все в новинку, но почему-то спокойно. Хотя она по природе своей ко всему новому относилась очень настороженно и иногда даже боязливо.
Тихон смотрел в темноту потолка и думал о своем. О том, как жизнь прошла — тяжело, порой нескладно, без особых радостей, но и без такого тепла, какое вдруг оказалось рядом сейчас. И не верилось ему, что это не сон, не на минуту, не по случайности, а на всю оставшуюся жизнь. Лукерья — не девка, чтобы играть с ним. Не передумает завтра.
А бабка лежала чуть повернувшись, слушала его дыхание и тоже не спала. Мысли у нее были тихие, не суетные. Про все сразу — и про прожитое, и про тех, кого уже нет, и про тех, кто остался. И странное спокойствие было в этом, будто все в жизни наконец стало на свое место.
То ли устала, то ли правда это было ее место, но сон начал все же морить потихоньку. Уже сквозь дрему услышала она счастливый дедов шепот:
— От ведь… дождалси… благодарствую Тебе, Господя, Вседержитель. У первай жа приезд у Кукушкино, коль дозволишь мене ишо тама оказатьси, свечу поставлю.
Лукерья только хмыкнула сонно:
— Спи ужо, дурень старай. Окажешьси! А то как жа! Ктой жа тебе запретить-то?
— Луша, я ить помирать собралси, — шепнул дед. — А таперича, коль такоя дело — и ты рядом! Я таки поживу ишо.
— Я тебе помру! Чевой енто удумал? Спи, Тиша.
Сказала и впервые за много-много лет уснула с блаженной улыбкой. И сон ее был неглубокий, светлый, как короткая передышка перед новым днем.
…Проснулись оба одновременно с блеклым рассветом, когда за окном едва-едва посерело небо, а в щели окошка тонкой полоской пробился свет.
Лес за окном будто шевельнулся, принимая утро, и где-то далеко прокричала птица — первая…
И только тогда Лукерья тихо выдохнула, почти неслышно:
— Ужо утро… дед! Пора.
Тихон не ответил сразу. Потом повернулся чуть к ней и так же тихо сказал:
— Живыя мы, Луша. Как благостно ить на душе.
И в этих простых словах было все: и забота, и любовь, и понимание.
— Гля, — шепнула Лукерья, указывая на Аксинью. — Ить ни разу не вставала наша за ночь-то… Добро енто. Справилиси мы.
Дед сразу приподнял голову и глянул вниз. Аксинья лежала спокойно, дышала ровно, глубоко.
— Ить легша ей, — прошептал дед.
Лукерья прищурилась, всматриваясь.
Тихон посмотрел на бабку и чуть усмехнулся:
— А ты ить сумлеваласи рази, коль сама за дело взяласи?
Лукерья фыркнула едва слышно:
— Цыц ты… больно умный стал с утра.
Он только плечами повел, улыбаясь. Она помолчала, потом слезла с печи, подошла к Аксинье, наклонилась ближе, проверила дыхание, прислушалась, повернулась к деду:
— Слышь-ко, Тишка… надо бы ей попить травки-то подольша. Не бросать сразу.
Дед кивнул без споров:
— Согласный я. Пущай попьеть. Ей жа легша, а нама спокойнее.
Лукерья выпрямилась, поправила платок.
— От и ладно, — сказала она просто. — Значить, так и будеть.
И снова в хате стало тихо — не тревожной ночной тишиной, а утренней, живой, когда все уже решилось, и можно просто жить дальше.
Тихон, будто подбирая слова, сказал просто:
— Ты иди таперича у хату свою. Да усе, што надоть, собери. А Степка пущай притащить к мене.
Лукерья на миг прищурилась, будто хотела что-то буркнуть в ответ. Хмыкнула даже — вроде как недовольно. А самой в душе вдруг так тепло стало, что и сказать нельзя.
Она отвернулась, поправила платок, будто занята делом, и только тихо выдохнула:
— Угу…
А внутри у нее, вопреки виду, зашевелилось что-то живое, приятное и легкое. И пока она молчала, мысли сами пошли дальше.
Сколько она прожила — людей лечила, детей принимала, смерти видела больше, чем радости. А вот своего, простого, женского так и не было. Не было рядом никого, кто бы просто сказал: «Иди к мене, Луша». Не было плеча, на которое можно было бы устало опереться, не думая о силе, о долге, о нужде.
И вдруг ей стало немного грустно. От того, что поздно. Как же поздно!..
Но почти сразу она сама себе ответила, резко, как умела:
«А ить и не было никовой… Стало быть, Тишку и ждала».
Она чуть усмехнулась своим мыслям, будто отгоняя лишнее. Но одна все же прокралась. «А у яво?»
Она припомнила, что он и не скрывал. Говорил ей про Василису — первую, любимую, что сгинула рано. Про жену — нелюбимую, но уважаемую, с которой прожил честно, без злобы, без лжи.
И от этого внутри у Лукерьи кольнуло странно. Не ревность — нет. Поздняя, тихая грусть. Как будто у него уже была своя жизнь, свои потери, свои корни. А она пришла в нее не первой и не единственной.
— Ладно, Тишка, — сказала она уже вслух, спокойно. — Пойду. Соберуси.
И пошла к двери — медленно, но без сомнений.
Други мои! Не серчайте, чевой-то коротковато вышло! Таки подустамши я малость за енти дни. Учителки попалиси шибко смышлены, и вопросами так мене и сыплють. За выходные напишу вама побольша. 🤣🤣🤣
а подсобить чутка можно здеси
Татьяна Алимова