Все главы здесь
Глава 9
Лукерья вошла в свою хату осторожно. В горнице было тихо, ровно, как бывает только тогда, когда все на своих местах. Пахло остывшей печью, сухими травами и младенческим теплом — жизнью, которая здесь не прерывалась ни на миг.
И тут, переступив порог, она вдруг поняла: ей неловко. Не страшно, не тяжело — именно стыдно. И стыд этот был тихий, бабий — не за грех, а за счастье, которое пришло слишком поздно.
«Сказать Насте?» — бабку пронзила мысль.
Вот так взять и сказать, что она уходит из этой хаты, которую только недавно почувствовала своей. Где уже так много было прожито: и рождение, и смерть, и насилие.
Лукерья прошла к лавке, сняла тужурку, аккуратно повесила, зачем-то развязала и тут же снова завязала платок, будто тянула время, надеясь, что нужные слова сами как-нибудь сложатся, без нее. Сердце билось ровно, но внутри было неспокойно — как перед важным разговором, к которому не знаешь, с какой стороны подступиться.
Настя и Галя уже не спали, они тихонько о чем-то переговаривались. Как только бабка вошла, сразу глянули на нее и обе насторожились.
— Бабусенька, а ты чевой такая? — тихо спросила Настя, поняв, что с бабкой что-то произошло. Вот только плохое или хорошее — Настя не могла разобрать.
Лукерья вздрогнула чуть заметно, хотела было отмахнуться, да не вышло. Настя слишком хорошо ее знала.
— Ты ж усю ночь не тут, — продолжила та, и в голосе ее проступила тревога. — Я думала… думала, с Аксиньей опять худо. Ты ж и осталаси у их поентому, аль нет?
Лукерья подошла ближе, положила ладонь Насте на плечо — крепко, уверенно.
— Нет-нет, — сказала она поспешно. — Ты чевой, дитятко? С Аксиньей усе ладно. На поправку пошла она. Живот отпустил, сон взяла ночью. Севодни токма надоть прально исть, да травки ишо попить. И усе совсема ладно будеть.
Настя выдохнула. Плечи у нее опустились, словно она держала в себе это напряжение всю ночь.
— Слава Богу… — прошептала она и перекрестилась.
Галя приподнялась и тоже перекрестилась. Лукерья — вслед за ними, и тут же отвернулась к печи, будто хотела что-то проверить, поправить — лишь бы не смотреть Насте в глаза.
А сказать все равно придется — понимала она. Не уйти же просто так, без слов.
Лукерья постояла у печи еще малость — для виду, для порядка. Потом взяла из сундука платок, разложила на лавке. Руки ее действовали сами, а мысль все ходила кругом: не уйти от разговора. Нет, никак.
И правда — начнет сейчас доставать вещи, складывать самые нужные, а Настя разве не спросит? Да и Галя поинтересуется. Неправильно — молчать. Какие могут быть недомолвки между своими? Но дело было даже не в этом. Лукерья смущалась как юная дева, которая решила изменить свою девическую жизнь и стать женой, но без свадьбы. И она сама себе казалась смешной, и это злило и пугало.
Она тяжело вздохнула и повернулась.
— Настенька… — позвала она негромко. — Галюня…
Те сразу откликнулись, Галя села на кровати, Настя подошла ближе, посмотрела внимательно, без суеты.
Лукерья закрыла лицо ладонями — вот уж не думала, что на старости лет такое с ней станется. Головой покачала, плечи опустила, словно девчонка, а не бабка пожившая.
— Настенька, унуча моя… — начала она и замолчала на миг, собираясь с духом. — Галюня, я ить енто… в обшем… к деду Тихону… я перебираюси. От так от! Не поминайтя лихом, девкя, мене, старыю.
Сказала — и будто легче стало. Только щеки горячие, и взгляд спрятала.
Настя сначала даже не сразу ответила, а потом вдруг просияла вся, как солнцем ее озарило. Подалась вперед, обняла бабку крепко-крепко, прижалась щекой. Галя вслед засмеялась радостно.
— Давно жду ентого, бабушка, — прошептала Настенька уткнувшись в бабкин платок. — Давно пора.
— Ага, ага! — закивала и Галя.
Лукерья фыркнула, будто сердито, а на самом деле — растрогалась до самого нутра. И легко ей сделалось.
— А я, глупая, старыя, ить бояласи, как сказать, — пробормотала она, обнимая в ответ.
Настя отстранилась, посмотрела ей прямо в глаза — тепло, по-родному.
— А чевой боятьси-то? — сказала она просто. — Вы жа оба наши, родныя. Радостно нама.
— Ага, ага! — снова закивала Галя.
Слезы катились по ее щекам, чувства переполняли, и слов не было, только радость за бабку с дедом. Такая радость бывает редкой — не за себя, а за другого.
Галя давно помнила бабку. Сколько себя — столько и ее. Казалось, что Лукерья всегда была в Кукушкино, хотя вроде и были старше нее старики. Но она была каким-то тайным символом деревни, ее охранником. И всегда бабка была одинокой — людей много рядом, да все приходили и уходили, а она оставалась одна. Одиночество ее было тихим и стойким — как у старого дерева посреди поля.
И сейчас Галя понимала, что впервые в своей жизни бабка обрела настоящее женское счастье. Потому что дед был тем самым, кто мог дать ей это счастье.
Лукерья чувствовала, как внутри у нее сейчас стало спокойно. Будто не Насте с Галей призналась в тайном, а батюшке с матушкой, а они одобрили. Как будто жизнь, не спрашивая, сама все расставила по местам.
Настя оживилась так, словно только этого и ждала с давних пор.
— Чевой возьмешь? — спросила заботливо. — Давай ить подсоблю тебе собиратьси.
— Давай, — кивнула Лукерья, — подсоби. А то чевой-то мене трусить усю.
Настя показала на полку:
— А травки заберешь? Иль пущай тут стоять?
Лукерья все еще чуть смущалась, видно было: движения резковатые, взгляд бегает, будто не верит до конца, что вправду собирается к деду не просто в гости на чай.
Она махнула рукой, усмехнулась:
— Да чевой жа, поди ж не у Кукушкино перебираюси. Чай, рядом. Ежели чевой, то здеси я.
Настя рассмеялась тихонько, прикрыв рот ладошкой:
— И то верно!
Неслышно вошел Степан, за ним, охая и поправляя платок, Лизавета. Вся хата проснулась. Закряхтели, завозились и ребятишки.
Настя глянула на бабку, подмигнула чуть заметно, по-девичьи:
— Скажем им иль как?
Лукерья дернулась, словно ее за руку поймали за недобрым. Помолчала миг, сглотнула.
— Скажу…
Она выпрямилась, будто на исповедь встала, и вдруг, почти на одном дыхании, выпалила:
— От… ухожу я от вас, Лизка, Степка.
Слова повисли в хате, будто дым. Никто сразу и не понял.
Лица вытянулись. Степан нахмурился. Лиза ахнула — и слеза сама собой выкатилась, не спросив.
— Как енто… уходишь? — прошептала она. — Нешто обидели тебе чем? — голос задрожал. — Нешто… у Кукушкино вернесси?
Лукерья всполошилась, руками замахала:
— Да ты чевой?! Господь с тобой! Никто не забижал мене. И не у Кукушкино я. Чевой вы сразу…
Она замялась, покраснела, как девка на выданье, потом тихо, почти виновато добавила:
— Я… к деду перебираюси. К яму у хату.
В горнице на миг стало так тихо, что слышно было, как за печкой что-то треснуло.
Первой очнулась Лиза — улыбнулась широко, радостно, перекрестилась:
— Ну слава Тебе, Господи, — сказала она. — А то я ужо подумала… и пральна, бабка Лукерья. Ну до чевой пральна. Чевой жа такой добрай мужик, как дед наш, зазря пропадать.
Степан медленно выдохнул, будто камень с груди сняли.
— Вот оно чевой, — протянул он. — Ну и ладно! Дед-то наш справнай!
Лиза утерла слезу концом платка, всхлипнула напоследок и вдруг сама рассмеялась:
— Господя… от спужаласи я. Грит — ухожу я от вас.
Лукерья стояла посреди хаты, смущенная, растроганная, и вдруг поняла: ее жизнь тихо, по-доброму перешагивает дальше. И от этой мысли стало ей так легко, что даже сердце защемило — не болью, а радостью.
Ежеля есть охота, то можно здеси подсобить мене. 😊😉🙏
Продолжение
Татьяна Алимова