6 глава
Быстро привыкла Марья и к свекрам и к мужу, к укладу жизни в новом доме. Втянулась в хозяйство и в разговоры о жизни. В родительском доме отец решал все сам, не советуясь с женщинами, да и здесь Пётр тоже, но Пелагея была в курсе всех дел, знала наперед, что дать мужу с собой, мотыгу или косу, какие семена готовить и когда, за это муж ее уважал, всегда говорил:
— Хозяйка! Я подумать не успел, а она уже несет мне, подает, вот такая жена — помощь мужу.
Марья впитывала науку, примечала и слушала, видела, как Михаил уважает мать, хотела быть похожей, такой же правильной женой.
Весной чуть подсохла земля, двинулись Казанцевы в лес выбирать бревна для будущей мельницы, Багрянцев сват тоже участвовал в этом большом и нужном деле, пополам сложились с Петром. Илья со Степаном уехали за жерновами для мельницы, хотел ехать Кондрат, как старший сын, но кузню без кузнеца не оставить, далеко уехали, скоро месяц как их не было дома. Батраки обеих семей во всю готовились к постройке, Пётр выбрал место правильно и с умом, чтобы работа мельницы не прекращалась, чтобы не нужно было строить запруду и ждать накопления воды. Привезли будущие сваи из лиственницы, такого дерева в их лесах не было, пришлось ехать и покупать, но не скупился Казанцев, строить хотел на века, чтобы и правнукам досталось.
Деревня, как обычно, сбежалась посмотреть, что снова творят Казанцевы, оказалось, и Багрянцевы теперь участвуют, и когда узнали, что скоро будет в селе мельница, возрадовался народ, ликовать начал от счастья, много жителей подошло к Петру пожать руку, каждый практически хвалил за такую задумку, многие мужики хотели помочь просто так, чтобы быстрее дело двигалось. Это же такое дело — мельница!
Илья вернулся с сыном через два месяца отсутствия дома, заждалась Анна, часто ходила к дороге выглядывала за горизонт, не едут ли любимые. Привезли жернова и не только, за телегами шла пара привязанных лошадей, с большими копытами и высокого роста в холке, сбежался народ посмотреть.
— Близко не подходи, зашибет! — крикнул Степан. — Тяжеловозы они, лягнет насмерть, копыто у них с голову, не простые они!
Вытаращил глаза Пётр, откуда лошади, не понял.
— Дед, я лошадей купил, отец не позволял, но я уговорил, племенные они, силачи, три плуга тянуть могут, пахать на них можно быстро. Я торговался, вместе с жерновами взяли, хозяин разорился, за полцены отдал!
— Стёпка, где их держать-то? Они же не влезут никуда, — почесал затылок Пётр, но не ругал внука, быстро в уме прикидывая, что делать.
— Дед, лето скоро, в загоне постоят, а к зиме сруб отдельный поставим, кобыла тяжелая уже, жеребенка даст, хозяин и не знал, я сразу приметил. Бестолковый он, чуть не загубил их.
Михаил с Марьей стояли молча, Стёпка сегодня герой, вырос племянник, умнел на глазах.
Летом, как было оговорено, хотели ставить дом молодым, разрослась семья непомерно, Кондрату жениться пора, приведет молодуху в дом, но не получилось, портилась погода, гибнул урожай, Пётр срывался и орал до хрипоты, чернея на глазах. Котловка ходила ходуном, крестьяне торопились собрать хоть что-то, выходили в поля под проливным дождем и убирали зерно, все от мала до велика работали в поле. Потом в амбарах сушили, расстилали по зернышку и тихо плакали. Пелагея с утра до обеда стояла на коленях перед образами и молилась, молилась, чтобы прекратился дождь, иконы в то время уж и не прятали.
Молитвы были услышаны, небо вдруг просветлело, подул ветер, теплый и южный, высушивая землю, а дождь наконец-то куда-то исчез.
Через пару дней отец запряг коня в телегу и выехал в поле проверить, насколько просохла земля. Сено не успели заготовить впрок, дождь шел практически три недели без перерыва. Вернулся Пётр мрачнее тучи.
— Зерна нам не видать, сено, если погода даст, еще успеем накосить и высушить, а зерно погибло на корню, упали стебли, разломил я, а там черно все, эх, — уронил голову отец и затрясся в беззвучном плаче.
— Бать, в амбарах на сколько хватит? — спросил Миша.
— Хватит нам, с голоду не помрем, на продажу ничего нет, на муку мало, ржанка только и есть.
— Ну ладно, сколько бог послал, за это благодарны будем, — вставила свое слово мать.
Прошел год.
1922 год
Миновало Вербное воскресенье, и вслед за ним завершилась Страстная неделя. Утро Пасхи выдалось ярким и солнечным, словно сама природа ликовала вместе с людьми, встречая великий праздник. В Чистый четверг с усердием намыли весь дом. Засияли лавки и полы, вся женская половина семьи, словно пчелки, ползала и скоблила, используя песок и ножи для придания им первозданного блеска. Окна сверкали, отражая солнечные лучи, новые занавески колыхались на ветру, а половики, выбитые на снегу, хрустели чистотой. Вся семья нарядилась по такому случаю: мужчины облачились в красные рубахи и новые штаны, сапоги были начищены до блеска, сходили в баню, подстригли бороды и волосы. Женщины же надели новые сарафаны, вплели в волосы яркие ленты. Напекли ароматных пирогов, пышных куличей и приготовили нежную творожную Пасху. Яйца, окрашенные в Великую субботу луковой шелухой, приобрели насыщенный, праздничный красный цвет. Стёпка и Иван отправились на гуляния, где уже установили качели, водили хороводы и с азартом катали яйца. Михаил и Марья решили остаться дома.
— Тяжелый был год, но Бога благодарить все равно надо, не голодали практически, по миру не пошли, даже некоторым сельчанам помогли, жалко детей с вдовами, ну с Пасхой, Христос Воскресе, — перекрестилась Пеля.
— А я уже благодарна, Воистину Воскресе, — вдруг тихо сказала Марья, так что все на нее повернулись.
— За что же? — удивился Пётр.
— Ребенка ношу под сердцем, вот за это и благодарю, — покраснела Марья.
Всплеснула руками Пеля:
— Радость-то какая, сынок, Марья, поздравляю вас с дитенком, ну наконец-то дождались весть такую благоприятную, пришла белая полоса.
Михаил обнял молодую жену, быстро смахнув набежавшую слезу:
— Спасибо тебе, порадовала.
Пелагея засуетилась, поставила самовар, чугунок с кашей из печи достала, сковороду с яичницей и картошкой, спустилась в подпол принесла самогон, и наконец-то села на лавку с края стола, залюбовалась молодыми.
— Сынок народится, не иначе, – сказала Пелагея.
— У Казанцевых в роду у всех первый сын, роду нашему без малому двести лет, — важничал Пётр, гордясь своими предками и фамилией.
— Так что, Михась, первый будет сын, можно имя придумывать уже.
— Егором будет, — сказала Марья, покраснела, встала, села и не знала, что делать дальше от храбрости своей или наглости, что вот так, не спросив никого, утвердила имя будущего сына и внука.
— Это кто так решил?! — сдвинул брови Пётр.
— Я, бать, — вдруг вмешался Михаил.
— Это когда же вы решить-то успели?! — продолжал гневаться отец.
— А в брачную ночь, — не моргнув глазом врал сын, прикрывая жену, — первым будет Егор Михайлович, а второго по святцам выбирать будем.
Пётр медленно жевал, нахмуренные брови и морщина в переносице явно показывала, что отец в гневе, затаилась семья, не дышали и прекрасно знали, глядя на брови, что после этого будет скандал. Затихла и Марья, глаза в пол потупила, сидит не шелохнется.
— Ну, Егор, так Егор, — вдруг спокойно сказал свекор.
Брови улеглись, а морщина разгладилась, все как-то разом выдохнули и заговорили, сели праздновать.
Пелагея волновалась, что пустую взяли невестку, год со свадьбы прошел, а все тишина. И Софья все пустая, столько лет с Ефимом живут, так и нет вестей долгожданных. Как и у Алексея, брата Ефима. «Добро, конечно, хорошо, приданное и достаток, но если детей нет, то и к чему богатства, слава Богу, все обошлось, — думала Пелагея, мысленно крестясь, — просто не созрела, видимо, Марья тогда еще, всего 16 годков на свадьбу стукнуло, ну а теперь тяжелая, народится долгожданный наследник Казанцев».
В том, что сын будет, совсем не сомневалась, прав был Пётр, когда сказал, что в их роду первый всегда у всех был сын, поэтому и не вымер род, за двести лет перевалило.
На Троицу вся деревня напилась, повсюду пляски и гулянья. Казанцевы украсили дом березовыми ветками и напекли пирогов с зеленым луком и крапивой. По традиции еще самым главным угощением стал курник с грибами и луком.
— Тьфу, смотреть не могу, как будто не церковный праздник, — злилась Пеля, выглядывая в окно.
— А мне стыдно за них, и чувствую себя виноватой, — вторила Марья.
— А ты-то в чем виновна? — не унималась свекровь. — Иконам помолились, на могилки отцам поклонились, все честь по чести, отец вон рюмку лишь выпил за помин, а Михаська и этого не стал, а эти черти чего творят? Совсем Бога не боятся! — окончательно рассердилась Пелагея.
— И работать-то особо не хотят! — вставил Пётр. — А как праздник — первые — и не важно, церковный али государственный праздник-то, голодранцы ленивые, наплодились, а работать в поле не хочется, только и шепчутся, сколько зерна у нас, молока, какие лошади и сколько, вот только никто не замечает, каким горбом мы это все заработали, как пашем землю, только подсохнет по весне чуток, с утра до ночи ползаешь по землице, лелеешь ее, холишь, чтобы отдала родимая труды наши. Я с семи лет с тятькой в плуг вставал, ни дня без работы не был, не плуг, так коса, если дождь начался или еще что, все равно работа была, навоз вози на поля, чисти, убирай, и никто не заставлял, розгами не бил, знал просто, надо! А этот Санька Кузнецов-то, первый лентяй на деревне, фамилия ему явно не подходящая досталась, все ходит и бормочет, буржуи мы! Слышь, мать?! Считает коров наших, лошадей, сколько телег с зерном я привез, и слова-то какие-то странные говорит, всё обчим должно быть! Да с каких это? Я батрачу, солнца не вижу, эти пьют, и обчее? Ладно, посидели — и хватит, завтра на покос идти, сено впрок готовить надо, не дай бог, как в прошлом году, еле удержались на ногах тогда, а в Поволжье засуха спалила все зерно на корню, а у нас дождем загнило, голод какой начался, вот что погода творит, гневается Бог на всех.
— Да как же не гневаться, если с его домом что творят! Выдумали! Склады и клубы сделали из церкви, ироды! Нехристи! — закричала Пелагея.
Все перекрестились, как по команде, и зашептали молитвы.
С утра, еще даже не рассвело, все мужчины семьи ушли косить траву, хоть и время для косовицы не пришло. Торопился Пётр, боялся не успеть заготовить впрок, не надеясь на погоду, а женщины сначала доить скотину и выгонять на выпас, младший сынок Макара Алешка пастухом у них был, гордо щелкал кнутом, рассекая воздух, покрикивал и зазывал стадо. Марья и Анна дали кашу поросям, курам пшено и лошадей не забыли, Пелагея в доме как всегда.
— Всё? — спросила свекровь.
— Вроде всё, — выдохнула и вытерла пот со лба невестка.
— Идемте на покос, помочь надо мужикам, сено ворочить надо и кормить, солнце как поднялось, жарит их там, Анна молоко в кувшин налей из подпола, а я пирогов нарежу, Марья, поешь, на меня не смотри, я привыкшая, а ты дитенка носишь.
Марья обрадовалась словам свекрови, спину ломило, со лба пот льется, жарко, да и есть хотелось уже, сейчас бы полежать ноги задрав, а не идти на дальние луга по жаре. Но если бы не беременность, летела бы, не то что шла к мужу на помощь, но сейчас совсем сил не было, даже пирожки с грибами и луком и те не вызывали восторга, глотнув холодного молока, тяжело приподнялась.
— Ну пойдем, мам.
— Маша, что-то ты сегодня уставшая, болит чего? — спросила Нюра.
— Да спину ломает, а так ничего вроде, должно быть так? Ты же опытная.
— Спину ломает к родам обычно, но тебе срок не подошел, может дома останешься?
— Нееет, тятька заругает, не болезнь же это, все беременные ходят и в поле наравне помогают, не останусь.
— Ну пойдемте потихоньку, гулять будем, а не маршировать, наверно, просто когда поросям давала, подняла тяжело корыто-то, да? — спросила Пелагея.
— Да наверно, мам.
Марья волновалась, сердце стучало, а сынок пинался в животе, умом понимала, рано еще, не к добру все это, еще ходить и ходить.
Мельница заработала в июне, первый мешок зерна под радостные крики всей семьи был обмолочен. Из-за неурожая в прошлом году и тяжелой обстановки в стране отложили это такое важное и нужное дело, бросив все силы на строительство новой конюшни для племенных лошадей и покос сена. Готовы были косить и ночью, если бы глаза видели, не жалея спину и руки. Для работы на мельнице Пётр выбрал Макара, толковый, спокойный и умный мужик справлялся с любым делом. Вспоминая, как ездили раньше молоть муку в город, решился Пётр сделать пристрой к мельнице, чтобы Макар мог остаться ночевать и не идти домой так далеко. В очередях на помол иногда оставались на три дня, вез Пётр, как правило, много.
Заботу такую Макар оценил:
— Дядь Петро, я со своими старшими сынками сам могу пристрой сделать, ты мне только материал дай, они у меня рукастые.
— Добро, Макар, ты строй большой пристрой, вдруг дождь, народ чтобы не вымок, все зайдут погреться, печника кликни, пусть печь сложит, навес надо еще легкий сделать для лошадей и мешков, телеги, хай с ним, мокнут, а вот скотину и зерно уберечь надо, до урожая время есть, но поторопись.
— Дядь Петро, заботливый ты, ладно придумал, обо всех думаешь, и скотину жалко и людей с зерном.
— Сам в очередях стоял по три дня и в дождь и в снег, едрит твою налево, обсохнуть негде, а коня как жалко, уши прижмет, дрожит всем телом, смотрит глазами своими карими прям в душу, как будто говорит: «Что же ты хозяин, тварь такая, на ветру и дожде меня держишь?»
-А мне, Макар хоть застрелись, рыдать хочу, в глаза эти заглянув, и правда, что же я за тварь такая? Одеяло, что с собой Пелагея дала, развернул и накрыл спину ему. И самому полегчало, вот сейчас вспоминаю, не хочу, чтобы ко мне так ехали, двор под навесом делайте, негоже так без навеса.
Долго вспоминал потом Макар этот разговор, дома его Любаньке, жене своей рассказал:
— Кузнецов за спиной буржуем его кличет, что только, падла, не говорит про Казанцевых, но я-то знаю, какие они! А сегодня как будто в первый раз Петра увидел, добрый он какой, заботливый! Да, орет часто и кажется убьет сейчас, но это же правильно, как он за хозяйство свое болеет, а что с ним в прошлом году было, я думал умрет он от горя. Видел я, как ранним утром ездил на поля, сидел там на земле, плакал он, знаю! Не прав Санька, болтун большой! Казанцевы — сила, земледельцы они, не буржуи!