Основано на реальных событиях. Все совпадения случайны .
2004 год
За окном была ночь, точнее уже утро, хоть и раннее. Апрель был теплым, непривычно теплым, даже ночью капало с крыши, весело барабаня о жестяной подоконник. Старушка тяжело вздохнула, охнула и с большим трудом села на постели. В груди было тяжело, в голове остатки сна не давали окончательно проснуться.
— Тятька! Мамка! — все еще слышала голос девочки из сна старушка, все еще стояли перед глазами слезы ребенка.
Хотелось пить. Голова немного кружилась, а в груди неимоверно жгло. Рядом на тумбочке стояла кружка с водой, заботливая дочь всегда ее ставила перед сном. Было тяжело тянуться, старческие руки не слушались, а измученные артритом пальцы были скрючены и болели. Кружка с грохотом упала на пол, вода разлилась на пушистый ковер, что лежал у ног.
«Странно, как же сильно грохнуло, ковер же толстый», — подумала старушка.
Хлопнула дверь, послышались торопливые шаги в шаркающих тапках, в комнату стремительно вошла женщина лет 50-ти.
— Мам, что у тебя? — в волнении спросила женщина, хотя уже увидела разлитую воду и кружку, лежащую на полу.
— Да вот, не удержала, — пробормотала старуха, как будто извиняясь.
— Мам, я сейчас принесу еще. Ну что же ты не позвала меня? Я же знаю, что руки болят, неудобно тебе держать, — говорила женщина, удаляясь на кухню и возвращаясь с водой, не переставая говорить покровительственным тоном, так говорят с нашкодившими детьми или учитель ругает непутевого ребенка, но как будто не со зла, так, для порядка.
— Да не хотела будить тебя, рано еще, — все еще как будто извинялась старушка.
— Ну хватит мам. Болит что у тебя? Голова? Давление померим? — уже взяла тонометр женщина, хоть и задавала вопросы, и снова так, как будто для порядка, но руки уже засучили рукав на тонкой старческой руке.
— Помру я скоро, чувствую, что пора, — вздохнула старуха, а голубые, когда-то синие-синие, как васильки, сейчас практически бесцветные, все в глубоких морщинках глаза увлажнились.
— Да ну что это такое?! Зачем ты так, мам? — недовольно воскликнула дочь.
— Прости меня, тревожу тебя, покоя не даю, но чувствую недолго, приберет Отец Небесный, приберет...
Женщина вздохнула и посмотрела на мать, в горле ком, а к глазам подступали слезы, понимала, конечно, что мать уже не молода, но прощаться совсем не хотелось. А хотелось вдруг встать, затормошить мать, привести ее в чувство, отругать за такие мысли, дать надежду, увлечь чем-то, чтобы хотелось жить...
— Может, чаю попьем, раз уж не ложимся больше? — предложила мать.
Голубые глаза дочери удивились, часто-часто заморгала, отчаянно прогоняя слезы, рот ее красивый, даже с возрастом, изогнулся в улыбке:
— А давай, — выдохнула женщина, успокоившись.
— Мне сон приснился, до сих пор не отойду, в груди жжет, давай валидол, наверно, — начала старушка за столом в кухне.
— Мам, давление в норме, не нужен валидол, давай валерьянки дам, успокоиться надо, а может, пустырник? — забеспокоилась дочь, но решение принимала здраво, без паники.
— Давай что-нибудь, — вздохнула старушка, откинувшись на спинку любимого стула и уставившись в окно, где было еще темно и не было прохожих.
Женщина пристально рассматривала мать, начиная беспокоиться, ведь так себя старушка никогда не вела, что-то неладное творилось.
— Мам, ну что с тобой? Где болит? Голова? — снова пристала с вопросами дочь.
— Душа! Душа болит, что кричать хочу, так болит, что в груди сводит! — вдруг вскрикнула старушка. — Сил моих нет, Господи!
— Мамочка, да что случилось то, расскажи?! — слезы все-таки скатились из красивых голубых глаз, женщина вскочила и кинулась к матери, упала на колени рядом со стулом и взяла ее руки в морщинах в свои.
— Мам, скажи, облегчи душу, раз так там все болит! Не держи в себе, я же вижу, что-то не так, ты меня очень удивляешь и пугаешь!
— Давно тебе надобно было сказать, ты должна знать историю своей семьи, все не решалась, с собой в могилу не заберу уже...
— Что сказать? Что рассказать? — в беспокойстве выпрямилась дочь.
— Чайник вскипел, завари мне красного, что-то кислого хочется, — перебила старушка.
Женщина неторопливо достала кружки, мамину любимую обязательно, белую в большой красный горох, с отбитым чуть краем, но от этого еще больше любимую. Чай, конечно, заварной, никаких пакетиков, это же пыль! Так говорила мама, ругаясь на дочь, если та приносила из магазина. Сахарницу тоже особенную, белую с розовыми розочками по бокам, покупалась она когда-то на блошином рынке, с ручками витиеватыми, с маленькими дырочками в них, так что даже детский пальчик с трудом пролезал. Держать сахарницу было жутко неудобно, но матери не объяснить, она должна быть, ведь попить чай — это ритуал.
Конечно же, заварной чайник был поставлен на стол, маленький и пузатый, почему-то синий с белыми цветами жасмина, из носика на проволоке болталось ситечко, ведь только так нужно наливать чай! Весь чайный сервиз совершенно не подходил друг другу, все было как будто из трех разных наборов, но старушка ничего не хотела менять, примерная дочь не решилась перечить, ритуал пить чай не менялся много лет. Вчерашние блины с творогом разогревались на сковороде, а в голове стучала одна мысль — в семье есть тайна, а надо ли ее знать?
Было тяжело повернуться к матери, но бесконечно заваривать чай не получится, да и мать уже недовольно шаркала ногой, показывая всем видом, что устала ждать.
— Вот каркаде, красный, как ты хочешь, — наконец подвинула чашку к матери дочь.
— Сколько мне лет? — вдруг спросила старуха.
— 80 будет через месяц, мам, забыла, что ли?
— Да нет, милая, будет всего лишь 77, и не думай, что из ума выжила, я сейчас говорить буду долго, рассказать надо тебе все, ты не перебивай меня только.
— Хорошо, мама.
— Я родилась в 1927 году в начале мая, точного числа не знаю, уже цвела черемуха, а сирень еще нет, если все-таки память меня не подводит, думаю, это было 5 числа.
— Мам, подожди, ты что-то путаешь, ты родилась в 1924 году в конце мая, 25 числа.
— Вот сказала же, чтобы не перебивала, чай наливай и молчи, вот ведь нетерпеливая какая, все бы объяснила! Всё, пойду лягу, устала от тебя, — разнервничалась старушка.
Взрослая дочь опустила глаза, уже поняла, что виновата, грустно проводила взглядом мать и со вздохом принялась убирать со стола. Переделав все дела на кухне, тихо заглянула к матери в комнату, чтобы узнать, уснула или нет. Старушка сидела у окна и, не моргая, смотрела на фонарь в конце улицы, крепко задумавшись. Услышав шаги, вздрогнула и повернулась к дочери:
— Ты слушать будешь или нет? — немного сердито спросила мать.
— Конечно, буду, сейчас чай твой принесу и слушаю, не сердись, мам.
За окном рассветало. Глянув на часы, женщина увидела, что уже около шести.
«Нелегкий будет денек», — подумала дочь.
— Я родилась в 1927 году в начале мая...