Во вторник я пришла с работы около восьми и прямо в коридоре почуяла неладное. На крючке висела чужая куртка – бежевая, с мехом, сразу видно, Татьяны Николаевны. Я напряглась. Свекровь без звонка заезжает редко, но если уж заехала – жди или подарка, от которого не отвертишься, или совета, который я не просила.
Из детской доносился Стёпкин визг – такой счастливый, какой бывает, когда ребёнку перепало что-то из разряда 'нельзя'. Я быстро разулась и пошла туда.
В дверях остановилась.
На ковре с машинками сидел щенок. Коричневый, тыкался мокрым носом Стёпке в колени, а сын хохотал и пытался ухватить его за хвост. Рядом возвышалась Татьяна Николаевна – статная, с укладкой, – и смотрела на это с таким лицом, будто лично изобрела детское счастье.
– Оля, ты только глянь! – она повернулась ко мне без всякого 'здрасьте'. – Прелесть же. Детям полезно расти с животными, воспитывает ответственность, доброту.
Я молчала. В голове вертелось одно: она даже не позвонила.
– Мама, мама, смотри, собачка! – Стёпка вскочил, цапнул щенка под пузо и поволок ко мне. – Бабушка говорит, он у нас будет жить! Его Бим зовут! Можно, да? Можно?
Щенок болтался в его руках, явно не в восторге. Я машинально поправила сыну захват – в детстве у нас жила дворняжка, руки помнили, как правильно держать щенка.
– Татьяна Николаевна, на кухню на минуту.
Она выдохнула – так выдыхают, когда отрывают от важного, – но пошла за мной. Я прикрыла дверь в детскую.
– Вы серьёзно?
– Абсолютно. Порода отличная, лабрадор. От знакомых заводчиков. Характер золотой, детей обожает.
– Почему вы не спросили? Вы же понимаете, что собака – это не плюшевый заяц?
– Оля, ты драматизируешь. У Стёпы день рождения через две недели, я просто подарила чуть раньше.
– Мне с этой собакой жить.
Татьяна Николаевна поджала губы – это у неё означало: 'ты ведёшь себя неблагодарно'.
– Игорь тоже живёт в доме. Между прочим, он был в восторге, когда я ему фотографию утром прислала.
Я замерла. Игорь видел фото щенка и не сказал мне ни слова. Ни сообщения, ни звонка. Он в последнее время вообще жил по схеме 'работа – дом – спать', где 'дом' – просто точка на карте: уезжал в шесть, возвращался после девяти и рушился на диван.
– Игорь в курсе, – проговорила я. – Отлично.
– Не заводись, – свекровь поправила волосы. – Я же понимаю, что основной уход ляжет на тебя, поэтому корм на первое время уже купила. И лежак – вон там, у стены стоит. Миски, ошейник с поводком. Всё куплено.
Я оглянулась – в углу прихожей и правда лежал свёрнутый спальный коврик, который я в спешке не заметила.
– Я работаю. У меня два через два по двенадцать часов. Стёпка в саду до шести. Когда мне гулять с собакой?
– Ну, утром и вечером. Все так гуляют.
– Я встаю в пять утра, чтобы приготовить завтрак, собрать Стёпу и успеть на работу. Где тут прогулка?
Свекровь посмотрела на меня долго. Потом взяла с подоконника свою сумочку – небольшую, кожа хорошая, я её сто раз видела.
– Оля, я понимаю, что ты занята. Но мальчику нужна собака. Ты сама рассказывала, что в детстве у тебя была дворняжка и ты была счастлива.
Я дар речи потеряла. Рассказала я про ту собаку один раз, года два назад, за общим столом, и то в ответ на чей-то вопрос.
– Мы тогда жили в своём доме с участком, – сказала я. – И мама в то время не работала. А у нас трёшка в девятиэтажке. Разницу чувствуете?
– Зато у вас лифт, – отрезала Татьяна Николаевна и пошла в коридор.
Я пошла за ней. У двери она обернулась.
– Корм я купила сухой, но лучше чередовать с влажным. И не бери самый дешёвый, у Бимчика пищеварение чувствительное, заводчица сказала. Ладно, я поехала, меня машина ждёт.
И ушла. Просто ушла, оставив меня со щенком, лежаком, мисками и пятилетним сыном, который уже выскочил из комнаты и скакал вокруг с воплями: 'У нас собака! У нас собака!'
Я присела, поймала Стёпу за плечи.
– Стёп, это серьёзно. Собака – не игрушка. С ней надо гулять, её кормить, за ней убирать.
– Я буду! Я всё буду! – он говорил это с таким восторгом и такой уверенностью, что я чуть не рассмеялась. В пять лет дети обещают что угодно – честно, от души, – и так же честно забывают через полчаса.
Щенок тем временем вытопал из детской в прихожую, уселся прямо на полу, растопырив лапы, и уставился на меня. Глаза светло-карие, почти жёлтые, и взгляд совершенно щенячий – доверчивый и дурашливый. Я выдохнула.
– Ладно. Будем решать проблемы по мере поступления.
Первый месяц я эту собаку ненавидела. Без прикрас. Щенок лабрадора – это маленький ураган с зубами и нулевым пониманием, куда можно ходить в туалет, а куда нет. Он грыз обувь, провода, ножки стульев. Однажды я вернулась с работы и увидела, что Бим добрался до Стёпкиных цветных карандашей и разгрыз их вперемешку с цветным крошевом по всей гостиной. Ковёр в разноцветных пятнах, щепки в ворсе, а сам щенок сидит посреди этого добра, довольный до безобразия, хвостом молотит.
Я молча сняла куртку, взяла пылесос и начала убирать. Орать не было сил.
Но самое паршивое – прогулки. Вставать приходилось в полпятого, чтобы вывести щенка до того, как будить Стёпу. Утром во дворе темно, холодно, пусто. Бим тянул поводок, норовил подобрать с земли какую-нибудь гадость, облаивал голубей и принципиально не желал делать дела там, где положено. Я стояла с пакетиком и смотрела, как он кружит по газону, и думала: 'За что мне это'.
Вечерняя прогулка была ещё хуже. После работы и сада мы возвращались домой около семи, и надо было опять тащиться на улицу. Стёпа, конечно, обещал помогать, но через неделю запал кончился. Он честно пытался держать поводок, но щенок дёргал, тащил в кусты, и сын быстро сдувался. 'Мам, у меня руки замёрзли'. 'Мам, я уже хочу домой'. 'Мам, а мультик можно?' И я его понимала – ребёнку пять лет, какие прогулки в темноте и холоде.
Игорь не гулял. Вообще ни разу за первый месяц. Я пыталась с ним поговорить.
– Игорь, ты можешь хотя бы по выходным выходить с Бимом утром?
– Оль, я в шесть выезжаю на склад, ты же знаешь. У нас сейчас учёт, если я опоздаю...
– В воскресенье у тебя выходной.
– В воскресенье я сплю до восьми, извини. Я за неделю так выматываюсь, что просто вырубаюсь.
И вот это 'извини' добивало. Он и правда уставал – я видела. Складская работа тяжёлая, Игорь приходил серый, ужинал и засыпал перед телевизором. Но я тоже уставала. Я работала продавцом-консультантом в сетевом магазине бытовой техники, весь день на ногах. Двенадцать часов на кафеле – к вечеру ноги гудели так, что хотелось просто лечь и не шевелиться. Но вместо этого я шла гулять с собакой.
И ещё этот корм. Свекровь оказалась права: пищеварение у Бимчика действительно оказалось чувствительным. От дешёвого начинались проблемы с животом – значит, дополнительные уборки. Пришлось покупать корм подороже, и он ощутимо бил по карману. Плюс пелёнки для приучения к туалету, игрушки-погрызушки, которые щенок уничтожал за три дня, лакомства для дрессировки. Месяц за месяцем на собаку уходило около четырёх тысяч – с нашей ипотекой заметно.
Татьяна Николаевна приезжала раз в месяц – проведать Бимчика. Всегда звонила за час. Я с ужасом понимала: сейчас опять будет осмотр и критика.
– Оля, а почему лежак такой замурзанный? Ты его стираешь?
Стирала, конечно. Но щенок лабрадора – это грязь с улицы, слюни и шерсть. Эту подстилку можно стирать хоть каждый день, новым он всё равно выглядеть не будет.
– А почему у него всего три игрушки? Ему скучно, ему надо побольше, для развития.
– Татьяна Николаевна, я купила пять на прошлой неделе. Две он порвал, остальные три – вот они.
– Значит, надо покупать более качественные. Эти, я смотрю, из дешёвой резины.
Она брала игрушку, вертела в руках, качала головой. Я стояла и чувствовала себя двоечницей, которая не выучила урок.
Один раз она приехала, когда Игорь был дома – редкое совпадение, воскресенье, он как раз лежал на диване с телефоном. Я вернулась с прогулки с Бимом и Стёпой. Свекровь оглядела меня с головы до ног – я была в старой куртке, резиновых сапогах, волосы растрёпаны, потому что щенок рванул с поводка в грязную лужу и мне пришлось его догонять.
– Оля, может, тебе одеваться как-то поприличнее на прогулки? Что ты как огородное пугало.
Я промолчала. Прошла в ванную мыть собаке лапы. Игорь даже не пошевелился. Когда я вышла, Татьяна Николаевна сидела на кухне и поила Стёпу чаем с пирожными, которые сама и привезла. Бим крутился под столом.
– Ты же понимаешь, – сказала свекровь, когда я вошла, – собаке нужны нагрузки. Лабрадоры склонны к полноте. Ты бы с ним побольше гуляла, а?
– Я гуляю два раза в день по полчаса, – сказала я. – Больше не могу. Мне ещё работать и ребёнка растить.
– А Игорь что же?
– Игорь устаёт.
Татьяна Николаевна посмотрела на меня и выдала:
– Оль, ну ты же понимаешь, мужчина должен отдыхать. У него склад, он целый день коробки таскает. А ты – что ты? Стоишь себе в тепле, с людьми разговариваешь. Это разное.
Я промолчала. Но внутри что-то сжалось и осталось так на весь вечер. Она правда считала, что моя работа – так, ерунда. Что продавец-консультант – не работа. Что двенадцать часов на ногах, с покупателями, которые бывают всякими, с планом продаж – это 'стоишь себе в тепле'. А склад – это тяжело.
Я пошла в спальню, закрыла за собой дверь. Достала телефон. Открыла чат с Игорем. Хотела написать что-то резкое – про его мать, про то, что он ни разу не выгулял собаку, про то, что я больше так не могу. Но представила, как он прочитает это на работе, усталый, среди коробок и погрузчиков, и ничего не ответит – просто вздохнёт и уберёт телефон. И не написала.
Месяца через три Бим подрос. Из пушистого комочка превратился в угловатого подростка на длинных лапах – носился по квартире как конь, сшибал всё. Дома больше не пачкал – на это ушли недели дрессировки, – но линял, слюнявил и требовал внимания. Стоило мне сесть, он тут же тащил мячик и тыкался мокрым носом в руку: играй.
Стёпа собаку обожал. Это единственное, что хоть как-то примиряло меня с ситуацией. Сын был счастлив – разговаривал с Бимом, рассказывал ему про садик, таскал печенье из кухни. Иногда по вечерам они засыпали вместе на диване: Стёпа сворачивался калачиком, Бим пристраивался рядом, положив голову ему на ноги. В такие минуты я думала: может, оно того стоит?
Но тут же вспоминала про пять утра, холодную улицу, поводок и недосып.
Всё решилось в апреле. Я заболела. Обычная простуда, температура под тридцать восемь, ломота. Велели сидеть дома, пить лекарства, не выходить. Игорь взял отгул на два дня, но потом вышел на работу – некем было подменить.
И вот я лежу с температурой, Стёпа в саду, а Бим скулит под дверью. Ему надо гулять. Не просто 'надо' – ему необходимо выйти, пробежаться, размяться. Лабрадор в год – сгусток энергии, которую не запрёшь в квартире.
Я позвонила Игорю.
– Игорь, я не могу идти гулять. У меня температура. Ты можешь приехать в обед?
– Оль, у меня разгрузка фуры. Не могу бросить. Может, попросишь соседей?
Я положила трубку и заплакала. Беззвучно, лёжа лицом в подушку. От бессилия, от обиды, от того, что никому нет дела, как я справляюсь. Собака скулила, скреблась в дверь, а я лежала и не могла встать.
Пришлось звонить подруге Ленке из соседнего дома. Она пришла, забрала Бима, погуляла. Ленка ничего не сказала, но по глазам было видно – не понимает, зачем я терплю.
– Слушай, Оль, – сказала она, когда вернулась, – а ты не думала отдать собаку? Ну правда, тебе это надо? Ты же на износе работаешь.
– Думала, – ответила я. – Но Стёпа будет рыдать. И свекровь меня замучает упрёками.
– А Игорь что?
– А что Игорь? Ему всё равно. Это же 'подарок сыну'. А сын за собакой не убирает и не гуляет.
Ленка ушла. А я осталась сидеть на кухне в халате, с кружкой горячего чая, и смотреть на Бима, который после прогулки мирно спал на своём месте. И до меня дошло: я так больше не могу. Это не жизнь – это бесконечная обязанность. Я не хотела эту собаку. Я её не выбирала. Мне её поставили перед фактом.
И я решила.
Объявление написала тем же вечером. Без фотографий, просто текст: 'Отдам лабрадора-ретривера, мальчик, год, в добрые руки. Здоров, привит, знает базовые команды. Причина – не справляемся по времени'. И номер телефона.
Звонки пошли на следующий день. Я говорила с каждым, расспрашивала: зачем вам собака, был ли опыт, сколько времени готовы уделять. Отсеивала тех, кто отвечал невнятно или искал 'сторожевую' из лабрадора, который по определению не охранник. Через три дня позвонила женщина – голос спокойный, взрослый. Представилась Ниной, рассказала, что у них частный дом, участок, что предыдущая собака прожила долгую жизнь, и теперь, когда её не стало, в доме пусто. Дети взрослые, живут отдельно, но приезжают. Муж на пенсии, будет рад собаке. Я слушала и понимала: то самое.
Договорились на субботу.
В пятницу вечером я сказала Игорю.
– Я отдаю Бима.
Он ужинал на кухне. Поднял голову.
– В каком смысле отдаёшь?
– В прямом. Завтра приедут люди. Хорошие, с домом и участком. Я больше не могу.
– А Стёпа? – Игорь отложил вилку. – Ты о сыне подумала?
– Я о сыне думаю каждый день уже год. Я думаю о нём, когда в пять утра выхожу с собакой в темноту. Когда покупаю корм вместо того, чтобы отложить ему на новую куртку. Когда валюсь с ног после работы, а мне ещё убирать шерсть и мыть лапы.
– Это подарок моей матери, – сказал Игорь. – Она старалась.
– Твоя мать подарила мне работу. Ты хоть раз гулял с Бимом? Хоть раз купил ему корм? Убрал лужу? Почистил лежак?
Игорь молчал. Я видела – он злится, но возразить нечего.
– Я зарабатываю деньги, – сказал он наконец. – Думаешь, мне легко?
– Я не говорю, что тебе легко. Я говорю, что собака – это общая ответственность, а она стала только моей. И я больше не тяну.
Я пошла в спальню, села на кровать. Меня трясло. Не от страха, не от злости – от усталости, которая копилась год и наконец прорвалась.
В субботу Нина с мужем приехали к десяти утра. Обычная пара, обоим около шестидесяти, одеты аккуратно. Михаил Петрович – он представился по отчеству – держался чуть позади жены. Было видно: инициатива от неё, но он не против. Бим встретил гостей радостно – принёс мячик, вилял хвостом, тыкался носом. Нина присела, погладила его, что-то тихо сказала.
Стёпы дома не было – я специально отправила его к Ленке с ночёвкой. Не могла я при нём отдавать собаку. Не выдержала бы его слёз.
Я показала документы Бима, рассказала про прививки, про корм, про характер. Нина слушала, кивала. Михаил Петрович осматривал собаку – чувствовался опыт.
– Мы возьмём, – сказала Нина. – Не волнуйтесь, ему у нас будет хорошо.
Я собрала вещи – лежак, миски, остатки корма, игрушки. Сложила в большую сумку. Бим крутился рядом, не понимал, что происходит. Когда я передала поводок Нине, он вдруг упёрся лапами в пол и обернулся ко мне. Посмотрел своими жёлтыми глазами – и мне стало тяжело внутри. Я потрепала его по загривку, сказала: 'Всё хорошо, Бим, это хорошие люди'. И он пошёл. Лабрадоры доверчивые – поверил.
Дверь закрылась.
Я стояла в прихожей и смотрела на пустой лежак, на место, где стояли миски. Тишина была оглушительная. Год эта квартира не знала тишины – всегда топот лап, цоканье когтей по ламинату, поскуливание. А теперь – ничего.
Через час позвонила Татьяна Николаевна. Каким-то образом узнала – видимо, Игорь сообщил.
– Оля, что ты наделала? – голос у неё был такой, будто я не собаку отдала, а квартиру продала.
– Я отдала Бима в хорошие руки. В частный дом, с участком.
– Ты не имела права! Это была не твоя собака! Это подарок Стёпе!
– Татьяна Николаевна, – я говорила спокойно, хотя внутри всё кипело, – подарок – это то, что приносит радость, а не превращает жизнь в круглосуточную работу. Если бы вы спросили меня до того, как привезти щенка, я бы сказала 'нет'. Вы не спросили. И весь год я расхлёбывала последствия.
– Эгоистка! – свекровь почти кричала. – Ты думаешь только о себе! А о ребёнке кто подумает? Он так радовался!
– Стёпа радовался, когда Бим был здесь, а гуляла, кормила, убирала и лечила я. Если бы Стёпа мог взять на себя эти обязанности – пожалуйста. Но ему пять лет. Он не может.
В трубке повисла пауза. Потом Татьяна Николаевна сказала:
– Я этого не забуду.
И положила трубку.
Вечером приехал Стёпа. Забежал в квартиру, встал в коридоре и замер.
– А где Бим?
Я присела перед ним. Взяла за руки – маленькие, тёплые, с облупившимся на указательном пальце лаком, которым они в саду рисовали.
– Стёп, Бима больше нет. Я отдала его другим людям.
– Зачем?! – у него сразу навернулись слёзы. – Он же мой! Бабушка подарила!
– Понимаешь... – я подбирала слова, но правильных не было. – Собака – это не игрушка. Ей нужно много гулять, её нужно кормить, за ней нужно убирать. Я не справлялась. Папа не справлялся. А тебе одному было бы тяжело. Бима забрали хорошие люди, у них большой дом, ему там будет здорово.
– Ты плохая! – Стёпа вырвал руки и убежал в свою комнату.
Я сидела в коридоре на банкетке и слушала, как он плачет. Игорь пришёл через час. Молча разделся, прошёл на кухню, даже не глянув в мою сторону. Достал из холодильника кастрюлю, включил плиту разогревать ужин. Я сидела за столом и смотрела на его спину.
– Твоя мать мне звонила, – сказала я.
– Знаю.
– Сказала, что я эгоистка.
Игорь обернулся. Лицо уставшее, тени под глазами – склад выматывал его не меньше, чем меня моя работа, и я это понимала. Может, потому и терпела так долго.
– Оль, мама перегнула, согласен. Но и ты... могла бы предупредить.
– Я предупредила. Вчера.
– Я думал, ты просто устала. Думал, пройдёт.
– Не прошло.
Игорь сел напротив. Мы смотрели друг на друга через стол, за которым вместе сидели одиннадцать лет, и каждый думал о своём.
– Я не знаю, как объяснить Стёпе, – сказала я.
– Может, надо было раньше думать? – Игорь качнул головой без злости, скорее устало. – Мать привезла щенка, ты могла сразу сказать 'нет'. Твёрдо.
– Я пробовала. Но ты был на её стороне. Забыл? 'Пусть будет, сыну радость'. А сейчас ты где был?
Он не ответил.
Ночью я лежала без сна и слушала, как за стенкой сопит Стёпа. Слышно было, что он ещё всхлипывает во сне – наплакался и уснул. Я перевернулась на спину, уставилась в потолок. С одной стороны свекровь, которая не простит. С другой – сын, который, наверное, тоже запомнит. С третьей – муж, который вроде со мной, но как-то не до конца. И тишина. Та самая тишина, в которой больше нет цоканья когтей и тяжёлого собачьего дыхания.
Я потянулась к телефону. Нашла чат с Ниной – она прислала фото: Бим лежит на крыльце, рядом деревянная миска, на заднем плане забор и кусок яблони. Подпись: 'Освоился. Спит на крылечке, весь день бегал по участку'. Я увеличила фото. Бим и правда выглядел довольным – язык набок, глаза прищурены.
Я отложила телефон и закрыла глаза. Правильно я сделала или нет? Не знаю. Знала только одно: ещё месяц такой жизни – и я бы просто свалилась. И кому бы от этого было лучше?
Через неделю позвонила Татьяна Николаевна. Я ждала крика, но она говорила тихо, почти спокойно. Сказала, что была у Нины. Видела Бима. Что у него правда хорошие условия.
– Я всё равно считаю, что ты поступила неправильно, Оля, – сказала она. – Надо было бороться. Искать варианты. А ты сдалась.
– Я год искала варианты, – ответила я. – Единственный вариант, который нашёлся, – перестать быть единственным человеком, который тащит всё на себе. Но для этого кто-то из семьи должен был включиться. Никто не включился.
И тут свекровь сказала то, чего я не ожидала. Тихо, почти про себя:
– Мне просто хотелось, чтобы у Стёпы было всё, чего не было у Игоря в детстве. У нас собаки не было, муж был против. А я всегда хотела.
– Татьяна Николаевна, – я вздохнула, – вы подарили своё детское желание мне. Понимаете?
Она помолчала.
– Может быть.
И положила трубку.
После этого разговора ничего особо не изменилось. Свекровь всё так же приезжает раз в месяц, но уже не с критикой – скорее с натянутой вежливостью. Игорь всё так же работает на складе и приходит уставший. Стёпа уже не вспоминает Бима, хотя иногда, когда видит на улице собаку, тянет меня за рукав: 'Мам, смотри, похожа на Бима'. А Бим живёт в частном доме и бегает по яблоневым участкам.
А я иногда думаю – если бы всё можно было отмотать назад, что бы я сделала? Сказала бы твёрдое 'нет' в тот самый вторник, когда увидела в коридоре чужую куртку? Или согласилась бы, но сразу поставила условия: гуляем по очереди, корм из общего бюджета, лежак чистит тот, кто дома? Не знаю.
Живое существо – это всегда работа. И пока ты сам к ней не готов, не дари её другому. Даже если очень хочется. Даже если 'дети должны расти с животными'. Дети вырастут, а кормить, гулять и убирать придётся кому-то одному. И не факт, что этот кто-то будет согласен.
А вы как думаете: можно дарить животное, если заботиться о нём будешь не ты, или такая щедрость всегда за чужой счёт?